Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 4)

Из дыры в полу вырвался пар. В клубах замерцали силуэты: Карлотта, прикованная цепями к гигантскому маятнику, Эдуард, чьё тело скручено в пружину. Их крики сливались в скрежет металла.

– Полночь близко, — Грета впилась ногтями в её плечо, выцарапывая цифру XII. – Хотите увидеть, как бьют куранты?

Аннабель вырвалась. Изо рта хлынула чёрная жидкость с плавающими шестерёнками. Они застряли в горле, царапая слизистую, пока Грета, смеясь, вытирала окно платком. За стёклами, в кромешной тьме, загорелись огромные латунные глаза – циферблат, вмонтированный в небо.

– Тик-так, синьорина, — прошептала Грета, зажимая ей рот. – Вилла всегда пунктуальна.

Первые удары колокола разорвали тишину. Аннабель упала, чувствуя, как рёбра сжимаются тисками невидимых шестерёнок. Где-то в стене щёлкнуло, и потолок начал опускаться, утыканный остриями, как часовой механизм, решивший перемолоть гвоздь.

Тьма в спальне густела, как застывающая кровь. Аннабель прижалась к стене, чувствуя, как обои шелушатся под пальцами, осыпаясь чешуйками засохшей кожи. За дверью шаркали шаги – тяжёлые, с глухим лязгом, будто кто-то волочил мешок, набитый хирургическими пилами и костными щипцами. Смех прорезал тишину – нечеловечески ровный, будто записанный на фонограф и прокрученный через фильтр льда.

– Он пришёл проверить прогресс, – голос Греты прополз по потолку, словно тараканы по штукатурке. Где-то в углу блеснуло лезвие, и на пол упал отражённый свет – холодный, синеватый, как ультрафиолет в морге. – Не дыши так громко. Он услышит, как твои капилляры лопаются от страха.

Шаги остановились у двери. Ручка завертелась – медленно, с скрипом ржавых шарниров. Аннабель впилась ногтями в подоконник, но рама была покрыта инеем из кристаллов соли, впивающейся в кожу как иглы.

– Пустите меня… – шёпот её замер в воздухе, превратившись в пар, который тут же схватился ледяными паутинками на стёклах.

– Пустить? – Грета материализовалась из тени, её пальцы обвили горло Аннабель, холодные как скальпели. – Он уже внутри. В каждом мурашке на твоей спине. В каждом стуке зубов.

Дверь приоткрылась. В щель просунулась рука в чёрной перчатке, держащая стеклянную банку. Внутри плавало что-то белое, пульсирующее – мозговая доля, пронизанная проволокой вместо сосудов.

– Прекрасный экземпляр, – произнёс мужской голос. Без интонаций, как диктор, зачитывающий протокол вскрытия. – Сознание девственницы. Рекомендую экстракцию до полуночи. Иначе корни прорастут в лобные доли.

Банка упала, разбилась. Мозг выскользнул на пол, пополз к кровати, оставляя за собой слизистый след с вкраплениями латинских терминов. Аннабель закричала, но звук рассекся – где-то звенело стекло, сотни пробирок в деревянном ящике за дверью, наполненные жидкостями: розовой, как разбавленная кровь, жёлтой, как гной, синей, как вены на трупе.

– Тише, – прошипела Грета, прижимая ладонь к её рту. Кожа пахла формалином и мятой, словно её вымочили в дезинфекторе. – Он любит тишину. Слушает, как трескаются нейроны.

Рука схватила Аннабель за лодыжку. Перчатка была липкой внутри, будто выстлана сырой слизистой. Тянула к двери, где в коридоре мерцал свет – ослепительно белый, как в операционной. На пороге стоял силуэт: высокий, в пропитанном антисептиком халате, лицо скрыто за маской с стеклянными глазами, за которыми копошились личинки.

– Пора, — сказал он, и голос его разрезал барабанные перепонки, как алмазное стекло. – Я вскрою ваш страх. Извлеку его корень. Вы даже не…

Грета впилась ногтями в руку существа. Из-под перчатки брызнула чёрная жижа, пахнущая горелым эфиром.

– Она ещё не созрела! – её голос треснул, как разбитая колба. – Дайте ещё сутки! Иначе цветы прогоркнут!

Существо замерло. Маска повернулась к Аннабель, стеклянные глаза увеличились, обнажив внутри крошечные шестерёнки, вращающиеся вокруг зрачков-капельниц.

– Сутки, – согласилось оно, отпуская её. – Но если к завтрашнему закату сознание не очистится от сорняков… – Лезвие блеснуло у её виска, сбрив прядь волос. – …вырежу его вместе с гиппокампом.

Дверь захлопнулась. На полу осталась лужа желтоватой жидкости, в которой плавали обрывки мыслей – детские воспоминания, обрывки песен, лицо матери, распадающееся на пиксели. Грета подняла осколок банки, показал отражение: в глазах Аннабель цвели крошечные орхидеи, прорывающиеся через радужку.

– Слышите, как они шелестят? – она приложила осколок к её уху. – Это ваши мысли. Скоро они станут… удобрением.

Утренний свет скользил по подоконнику, цепляясь за стебель орхидеи – свежий срез, будто отрубленный скальпелем. Капли синеватого сока застыли на срезе, как стеклянные слезы, а внутри, под лупой Греты, проступал отпечаток – линии папиллярных узоров Аннабель, вдавленные в плоть растения, словно в воск.

– Посмотрите, как аккуратно, – Грета втиснула лупу ей в руку, холодное стекло прилипло к ладони. – Ваш палец стал семенем. Скоро он прорастёт через все этажи виллы… прямо в подвал, где мама ждёт ваших корней.

Аннабель дотронулась до отпечатка. Плоть орхидеи дрогнула, обхватив её палец липкими ресничками, впивающимися под ноготь. Холод пополз вверх по руке, кристаллизуя вены в мраморные прожилки, а под кожей зашевелилось – будто крошечные корни искали путь к костям.

– Снимите это! – она рванула руку, но стебель тянулся за ней, растягиваясь в упругую нить, обвивающую запястье. В месте контакта кожа покрылась сеткой трещин, как высохшая глина.

Грета рассмеялась, поднесла к её лицу зеркало. В отражении вместо руки вился стебель с бутоном, раскрывающимся в зубастый венчик, повторяющий форму её рта.

– Вы теперь часть коллекции, – она провела ножом по собственному предплечью. Вместо крови сочилась прозрачная смола, пахнущая формалином. – Мама будет рада. Ей всегда не хватало… свежего материала.

Стебель дёрнулся, втягиваясь обратно в срез. На подоконнике остался отпечаток ладони из плесени, пульсирующий в такт её сердцебиению. Аннабель схватилась за горло – внутри что-то щёлкало, как семена в стручке.

– Что вы в меня вживили? – голос её стал хриплым, будто корни опутали голосовые связки.

Грета приоткрыла окно. Ветер ворвался, принеся запах гниющих лепестков и металла.

– Ничего, что не было в вас изначально, – она провела пальцем по раме, и иней превратился в крошечные шипы, впивающиеся в подушечки пальцев. – Вилла лишь ускорила рост. Скоро вы расцветёте… как Карлотта в оранжерее.

На стене за спиной Аннабель что-то зашуршало. Обои вздулись, обнажив сплетение корней, в центре которого мерцало лицо женщины – мать, её рот забит землёй, а глаза прорастают орхидеями.

– Не бойтесь, – Грета сорвала лепесток с орхидеи, вложила ей в рот. Тот распался на горькие кристаллы, царапающие язык. – Цветение безболезненно. Если, конечно, считать болью…

Пол под ногами прогнулся. Сквозь щели паркета потянулись белые усики, обвивающие её лодыжки. Где-то в глубине дома заскрипели шестерни, и стены сжались, выдавливая из обоев кровавый нектар, стекающий в трещины.

– …превращение вашего мозга в удобрение, – закончила Грета, стирая с зеркала её отражение. Вместо Аннабель теперь там цвела орхидея, а на лепестках алели буквы: «Аннабель. Урожай 2025».

Глава 2: «Песня из оранжереи»

Биолюминесцентный мох пожирал дверь оранжереи, его сине-зелёное свечение синхронизировалось с толчками крови в висках Аннабель. Каждое пульсирующее пятно напоминало вену, вывернутую наизнанку, а прикосновение к нему оставляло на кончиках пальцев липкую плёнку, словно слюну светлячка. Замок, покрытый инеем, блестел следами – отпечатки белых перчаток, словно хирург пытался вскрыть дверь, но отступил, оставив застывшие капли резины на ржавой скобе.

– Не трогайте, – Грета возникла за спиной, её дыхание пахло перебродившим нектаром, а пальцы впились в плечо Аннабель, оставляя синяки-отпечатки в форме лепестков. – Мох – это язык виллы. Сейчас он лижет ваши страхи, чтобы позже… переварить.

Аннабель дёрнула руку, но мох потянулся за ней, тонкие нити-щупальца обвили запястье, впрыскивая под кожу холодный восторг, от которого сводило челюсть.

– Что внутри? – её голос раздробился о тишину, как стекло, ударившееся о кафель операционной.

Грета приложила ухо к двери. Из щелей выполз звук – хор шёпотов, переплетающихся с шелестом листьев.

– Мамина симфония, – она провела ногтем по замку, и ржавчина осыпалась, обнажив гравировку: стилизованный скальпель, обвитый орхидеей. – Она пела, пока вилла не вживила ей голосовые связки в корни. Теперь её песня… удобрение.

Дверь дрогнула. Мох замигал чаще, подстраиваясь под учащённый ритм сердца Аннабель. На полу появились мокрые следы – будто кто-то волочил за собой мешок с землёй, – ведущие обратно в темноту коридора.

– Откройте, – Аннабель нажала на скобу. Металл обжёг ладонь, оставив красный узор, как после прикосновения к утюгу. – Вы же знаете, я всё равно войду.

Грета рассмеялась, и в смехе проросли ноты той самой песни – мелодия, которую мама напевала ей в детстве, но искажённая, будто пропущенная через мясорубку.

– Ключ – в вас, – она ткнула пальцем в грудь Аннабель, и под кожей вздулся корень, вытягиваясь к ключице. – Ваша кровь – отмычка. Но будьте готовы… – Её ноготь вонзился в дверь, и мох завизжал, свернувшись в клубок светящихся гусениц. – …что оранжерея войдёт в вас первой.