Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 5)

Стекла в окнах оранжереи запотели. На мгновение Аннабель увидела за ними силуэт – мать, её тело сплетено с виноградными лозами, а изо рта свисают струны из жил, вибрирующие под напором невидимого ветра.

– Слышите? – Грета прижала её ладонь к двери. Мох забился, впитывая пот, и под кожей Аннабель задвигались семена, прорастающие к костям. – Она зовёт. Хочет, чтобы вы стали дирижёром её последней арии.

Дверь скрипнула, приоткрывшись на миллиметр. Из щели хлынул воздух – густой, сладковатый, как сироп от кашля, с примесью запаха разлагающихся пианино. Где-то внутри звякнуло стекло, и Аннабель почувствовала, как корень у её ключицы расцвёл, впиваясь в мышцы колючими бутонами.

– Входите, – прошептала Грета, растворяясь в тени, – но не забывайте дышать. Растения обожают углекислый газ… особенно из лёгких грешников.

Рука Аннабель, всё ещё прилипшая к двери, онемела. Мох пополз выше, обвивая шею светящейся петлёй, а за дверью зазвучали ноты – мамин голос, зовущий её вглубь, где земля жаждет новых корней.

Ночь впилась в горло Аннабель иглами морозного воздуха, но звук плыл сквозь спальню – ария, выгибающаяся волнами, будто шелковистые корни, прорастающие из её глотки. Губы дрожали, повторяя итальянские слова, которых она не знала, а язык прилипал к нёбу, покрытому клейкой пыльцой, сладкой и едкой, как формалин. – Che farò senza Euridice… – голос её звенел, как разбитая витрина, но мелодия была идеальна – мамина манера петь, с придыханием на высоких нотах, будто ножом режущим стекло.

– Прекрасное сопрано, – Грета стояла в дверях, держа в руках стеклянный колокол, внутри которого металась моль с человеческим лицом. – Карлотта учила вас? Нет? Тогда это вилла… она дирижирует вашими голосовыми связками.

Аннабель вцепилась в горло, пытаясь сдавить звук, но пальцы провалились в кожу, наткнувшись на жёсткие струны под мышцами. Они вибрировали, высекая ноты, а в груди что-то щёлкало, как механизм музыкальной шкатулки.

– Замолчите! – крик её рассыпался кашлем – на ладони остались лепестки вместо слюны, алые, с прожилками, как на карте вен.

Грета приблизилась, приложив колокол к её рту. Стекло запотело от дыхания, проявив надпись: «Собственность оранжереи. Не подлежит ремонту».

– Вы теперь инструмент, – она провела ногтем по струнам в её горле. Звук взвыл, вырвав из глаз Аннабель слёзы – густые, как смола, застывающие на щеках чёрными жемчужинами. – Вилла настраивает вас для дуэта. Скоро вы споёте с мамой… пока её корни не съели ваши лёгкие.

Ария смолкла на миг, сменившись хрипом. В горле зашевелилось – побеги плюща выползли из пищевода, обвивая зубы, а на кончике языка расцвел бутон, распахивающийся в такт мелодии. Грета сорвала его, вложила себе в ухо:

– Слышите? В ритме вальса… Это бьётся ваше сердце, перемалываемое шестернями.

Зеркало на стене замигало. В отражении Аннабель видела себя поющей, но изо рта струились не звуки, а корни, сплетающиеся в ноты. За спиной маячил силуэт – мать, её тело вросло в органные трубы, а пальцы, превращённые в клавиши, нажимал кто-то невидимый.

– Остановите… – Аннабель выплюнула горсть лепестков, но ария нарастала, выворачивая голосовые связки наизнанку.

– Не могу, – Грета разбила колокол об пол. Стекло впилось в ковёр, прорастая кристаллическими грибами, звонкими как камертон. – Это ваша серенада смерти. Мама пела её, когда вилла вшивала ей в грудь первые семена.

Стены содрогнулись. Штукатурка осыпалась, обнажая спирали медных труб, по которым текла чёрная жидкость. Аннабель упала на колени, чувствуя, как бутон в горле лопается, выпуская рой светлячков с крошечными нотами вместо крыльев. Они кружили, складываясь в партитуру на потолке, а Грета, подняв руки, дирижировала ими, смеясь тем же леденящим смехом, что эхом отдавался в оранжерее.

– Споём вместе? – она поднесла к губам Аннабель шип розы, выросший из её ладони. – Мама обожает дуэты… Особенно когда один голос гаснет, чтобы дать расцвести другому.

Ария оборвалась. В тишине зазвенело стекло – где-то в доме разбилась витрина, и ветер принёс запах разлагающихся нот, застрявших между половицами. Аннабель, задыхаясь, вытащила из горла стебель – длинный, с шипами-нотными знаками, – но Грета схватила её за руку:

– Не вырывайте. Это ваша партия. Скоро вы споёте финальное соло… когда вилла пересадит ваши голосовые связки в следующий саженец.

Воздух оранжереи обволок лёгкие сиропной тяжестью, словно Аннабель вдыхала не кислород, а жидкое стекло, застывающее в бронхах. Каждый шаг увязал в полу, покрытом чёрной слизью с плавающими в ней спорами, которые щипали кожу как крапива. Стёкла потолка, заплетённые узорами из инея, мерцали – кристаллы повторяли изгибы её вен, словно морозный паук сплёл карту кровотока, отмечая аритмичные участки кроваво-красными бликами.

– Добро пожаловать в лёгкие виллы, – прошелестело сверху. Голос принадлежал не Грете – он звучал хором, как будто его произносили тысячи устьиц на листьях. – Не наступайте на корни. Они ещё помнят вкус вашей матери.

Аннабель споткнулась о лужу. Вода не растекалась, а держалась плотным пузырём, в котором отражалась её спина – и за ней, чётко, как на фотопластинке, стоял Лоренцо: лицо скрыто тенью шляпы, пальцы в белых перчатках сжимали секатор с зазубренным лезвием. Она рванулась обернуться, но в реальности за ней была лишь стена орхидей, чьи бутоны щёлкали, обнажая зубы из хитина.

– Ты… ты же ещё не здесь… – прошептала она, тыча пальцем в пустоту, где должен был быть Лоренцо.

– Но я уже в тебе, – ответил отражение, не шевеля губами. Голос исходил из её собственного горла, обработанный скрипом граммофонной иглы. – Ты носишь меня в сосудах, как споры. Скоро я прорасту… и вырежу всё лишнее.

Стекла оранжереи зазвенели. Кристаллические узоры поползли, перестраиваясь в новые схемы – теперь они повторяли нейронные связи её мозга, подсвечивая участки страха алым. Аннабель схватилась за горло, чувствуя, как под кожей шевелятся нитчатые гифы, плетущие сеть от миндалин к позвоночнику.

– Не борись, – засмеялись листья. Ветерка не было, но растения раскачивались, выбивая ритм похоронного марша стеблями по стёклам. – Твоя кровь уже смешалась с соком виллы. Даже если сбежишь – корни потянутся за тобой… через океаны.

Она наклонилась к луже, пытаясь коснуться отражения Лоренцо. Вода была липкой, как яичный белок, и тянулась за пальцами прозрачными нитями. Его образ дрогнул, и на миг она увидела себя – с проросшими сквозь глазницы орхидеями, держащую в руках свой собственный череп, очищенный до блеска корнями.

– Красиво, не правда ли? – Лоренцо в отражении поднял секатор, тень шляпы сползла, обнажив лицо – точную копию её собственного, но с глазами, заросшими плесенью вместо зрачков. – Мама тоже сопротивлялась. Теперь её голос поёт в каждом бутоне… а её кости удобряют мои сады.

Стебель плюща обвил её лодыжку, впиваясь шипами. Аннабель закричала, но звук поглотила густая листва. Воздух сгустился до желеобразной массы, выжимая из лёгких последние пузыри кислорода. Где-то в глубине оранжереи хлопнула дверь, и эхо принесло скрип кожаных перчаток, сжимающих инструменты.

– Он идёт, – прошипели орхидеи, смыкаясь над ней живой стеной. – Спрячься в отражение. Или стань им.

Лужа вздулась, выбросив пузырь, в котором мелькнул Лоренцо – теперь уже реальный, шагающий по коридору, постукивая секатором по медным трубам в стенах. Его тень на стене была больше него самого: чудовищный силуэт с щупальцами вместо рук, тянущимися к каждой капле её пота. Аннабель рванулась к выходу, но дверь заросла кристаллами, а в ушах зазвучал голос матери – не пение, а стон, вырывающийся из земли вместе с клубнями, обмотанными волосами.

– Слишком поздно, – сказал Лоренцо её собственными губами, пока настоящий приближался, напевая арию, от которой трескались стёкла. – Ты уже отражение… а отражения не умирают. Их стирают.

Серебряные ножницы блеснули в руке Лоренцо, отбрасывая на стену дрожащие зайчики, сливающиеся в рогатую тень, что извивалась, будто рвалась с поводка. Его перчатки, безупречно белые, пахли хлором и мятой, но под тканью шевелилось что-то – словно пальцы были слишком длинными, слишком гибкими, как корни, ищущие трещину в керамике. Он сорвал орхидею, и стебель хрустнул, как ломаемая шейка, выпуская сок – густой, как патока, цвета крови Аннабель, что застыла в жилах, превратившись в свинцовую тяжесть.

– Видите эти прожилки? – он поднёс цветок к её лицу, и капли упали на губы, оставив вкус медной монеты и горечи полыни. – Они пульсируют ровно в такт вашей агонии. Чем ярче отчаяние – тем пышнее цвет.

Тень его рогов на стене вытянулась, коснувшись её плеча. Холод просочился сквозь ткань, прожигая кожу метками в форме листьев. Аннабель попятилась, но спина упёрлась в стену орхидей – бутоны раскрылись, обнажив ряды игловидных зубов, щёлкающих в унисон её учащённому дыханию.

– Отпустите меня, – голос её рассыпался, как сухие лепестки. – Я не… не часть вашей коллекции.

Лоренцо рассмеялся, и звук напомнил скрип хирургической пилы по кости. Ножницы щёлкнули в сантиметре от её глаза, отрезав прядь волос. Она упала на колени, превратившись в комок дрожи, а он поднял отрезанные волосы к свету – они закрутились, сплетаясь в миниатюрную петлю.