Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 2)

– Не трогай. Зеркала здесь… мокрые изнутри. – Она смахнула каплю со стекла. Та скатилась по стене, оставив след, как слизь улитки. – Они помнят, как плакали предыдущие гости.

– Зачем вы меня привезли сюда? – Аннабель попыталась вырваться, но Грета прижала её руку к столешнице. Дерево, шершавое от плесени, впилось в кожу.

– Вы сами написали письмо, – Грета наклонилась, и её дыхание пахнуло переспевшим инжиром. – Просили помочь найти мать. А я… люблю потерянных овец.

Она отпустила руку. На столе остался отпечаток ладони – влажный, с прожилками, как на старом пергаменте.

– Но ваша мать… – Грета провела языком по зубам, будто пробуя вкус слов. – Она пахла иначе. Как пустая скорлупа. Как эхо в колодце.

Вилла дышала. Окна-ноздри, обрамлённые гниющими рамами, втягивали воздух с хрипом, будто в груди застрял клубок водорослей. С каждым вдохом стёкла мутнели, покрываясь солевыми язвами, а на выдохе из щелей сочился пар – жёлтый, как гной, пахнущий формалином и мокрым мехом. Аннабель поправила воротник, но ткань тут же прилипла к шее, словно кожа пиявки.

– Нравится? – Грета провела ладонью по стене. Обои затрещали, слезая лоскутами, а под ними змеились сине-чёрные жилы, пульсирующие в такт её шагам. – Она всегда так встречает новых гостей. Обнюхивает.

В прихожей, за стеклом рамы, орхидея «Эдуард, 1991» вздрогнула. Её лепестки, белые как кость, были пронзены ржавым гвоздём. Капля сока – густая, словно сироп от кашля – медленно сползла по стеблю, оставив на стекле жирный след.

– Вы сказали, его сорвали тридцать лет назад, – Аннабель приблизилась, и тень от гербария обвила её шею шипастой петлёй. – Но он… свежий.

Грета щёлкнула ногтем по раме. Гвоздь провернулся, и из отверстия хлынула жидкость цвета запёкшейся крови.

– Ошибаетесь. Его сорвали сегодня утром, – она поймала каплю на палец, поднесла к свету. Внутри пульсировала личинка с крошечными человеческими глазами. – Земля здесь возвращает то, что любит. А она обожает Эдуарда. Он кричал так мелодично…

Аннабель отпрянула, задев рамку «Карлотты, 1927». Чёрные лепестки сжались, царапая стекло когтями из спрессованной пыли.

– Тсс, — Грета прижала палец к её губам. Холодная кожа пахла гниющими персиками. – Карлотта до сих пор злится, что её чаепитие прервали.

Стена за спиной Аннабель вздыбилась. Обои сползли, обнажив волокнистые мышцы, покрытые слизью. Грета выдернула гвоздь из орхидеи и вонзила его в плоть стены. Та затрепетала, издав звук натянутой струны, готовой лопнуть.

– Вилла требует подношений, — она вытерла руки о платье, оставив ржавые полосы. – Ваше письмо она проглотила, даже не разжевав. Слюнявое, отчаянное… вкусное.

Паркет под ногами дрогнул. Между досок вылез осколок кости, застрявший в смоле. Аннабель попятилась, но дверная ручка впилась в спину – холодная и острая, как скальпель.

– Вы говорите, будто вилла… живая, – её голос сорвался, как нить.

Грета сорвала лепесток «Эдуарда», сунула в рот. Жевала медленно, будто пробуя мясо, затем выплюнула чёрную жилку, похожую на провод.

– Живая? — Она засмеялась, и потолок ответил эхом. Над головой Аннабель проступили отпечатки ладоней, выжженные кислотой: «1927», «1991», «■■■■». – Она голодная. А вы…

Стена содрогнулась. Из трещины выполз корень, обвил щиколотку Аннабель. На ощупь – шершавый и горячий, как язык.

– Не дёргайтесь, — Грета поправила воротник, задев родинку. – Иначе она решит, что вы… незрелая.

Воздух сгустился, липкий, как марля. Где-то заскреблось – ножницы по проволоке, крик, приглушённый слоями штукатурки. Аннабель взглянула на гербарий. Орхидея «Эдуард» теперь была подписана «1997», а в его лепестках отпечатались зубчатые раны, будто кто-то пытался вырваться.

– Она уже дала вам имя, — прошептала Грета.

На стене, меж жил, тени сплелись в буквы: «Аннабель, █████». Последние цифры стёрлись, будто их слизали.

Пыльца с гербария осела на ресницах Аннабель, словно пепел. Она чихнула – резко, как выстрел, – и платок, прижатый к носу, покрылся чёрными звёздочками, будто чернильные брызги. Грета замерла, её зрачки сузились в щели, как у кошки перед прыжком.

– Апчхи! – повторилось эхом в стенах, но уже голосом Карлотты – хриплым, с надрывом.

– Будьте осторожнее с памятью, – прошипела Грета, срывая с орхидеи «Эдуард» лепесток. Тот закрутился в воздухе, прилип к щеке Аннабель. На ощупь – влажный и шершавый, как язык мертвеца. – Она въедается в лёгкие. Превращает их в гербарий.

Аннабель попыталась стереть пятно, но кожа под ним заныла. Зуд полз по руке, как муравьи под эпидермисом. Она закатала рукав: под тонкой плёнкой вен пульсировали фиолетовые прожилки, похожие на корни.

– Что это? – её голос дрогнул, сливаясь со скрипом паркета. Доски под ногами шевелились, выталкивая наружу обломки рёбер, застрявшие в смоле.

Грета наклонилась, её дыхание пахло теперь перекисью и мёдом.

– Первые признаки, – она провела ногтем по фиолетовым линиям. Кожа расступилась, как глина, обнажив под ней бутон – крошечный, полупрозрачный, наполненный чёрной жидкостью. – Вилла сажает сад под кожей. У Карлотты к утру третьего дня из ушей выросли лианы.

Аннабель рванула руку, но Грета впилась ногтями в запястье.

– Не дёргай корни! – её голос треснул, как ветка под снегом. – Иначе они пробьются к сердцу. Быстрее.

С потолка упала капля. Не кровь – нектар, густой и липкий. Он попал на бутон, и тот лопнул, выпустив рой крылатых семян с человеческими глазами. Они закружились вокруг Аннабель, цепляясь за волосы, как репейники.

– Снимите их! – она замахнулась платком, но ткань прилипла к ладони, обнажив узоры из плесени – точь-в-точь как прожилки на гербарии.

Грета рассмеялась, и в смехе зазвенели осколки стекла.

– Поздно. Ты уже удобрение, – она указала на стену. Тени сплелись в новую надпись: «Аннабель, 2025». Дата пульсировала, как гнойник. – Смотри, как она торопится. Обычно имена созревают неделями.

Зуд усилился. Под коленкой что-то зашевелилось – росток, прорывающийся наружу. Аннабель вскрикнула, царапая кожу, но Грета схватила её за волосы.

– Перестань! – она прижала её лицо к гербарию. Стекло треснуло, и орхидея «Карлотта» вырвалась наружу. Чёрные лепестки обвили шею Аннабель, впиваясь в вены. – Цветы ненавидят паникёров. Хочешь, я покажу, что выросло у Карлотты из глаз?

Где-то в глубине виллы заскрипели половицы – медленно, тягуче, будто кто-то тащил тело по лестнице. Воздух наполнился сладковатым смрадом гниющих лепестков и свежевскрытой могилы.

– Она идёт, – прошептала Грета, отпуская Аннабель. – Твоя мать. Вернее, то, что от неё осталось.

На стене, рядом с именем, проступил силуэт – женский, но с плечами, покрытыми грибницей вместо волос. Аннабель закричала. Из её рта вырвался рой семян.

Ваза с орхидеями стояла на столе, как пациент на операционном столе. Проволока, туго обвившая стебли, впивалась в плоть растений, оставляя рваные желобки, из которых сочилась синеватая жидкость. Она пульсировала по жилкам в такт шагам Аннабель – глухо, как удары сердца через воду. Грета провела пальцем по капле, свисающей с проволоки, и та упала на скатерть, прожёг дыру с оплавленными краями, словно от кислоты.

– Капельницы для питания, — она щёлкнула по металлу, и звон разнёсся по комнате, как удар скальпеля по стеклу. – Без них цветы… разлагаются за час. Слишком много жизни в них.

Аннабель потянулась к ближайшему бутону. Лепестки, холодные как керамика, дрогнули, обнажив внутри зубастый зев, усеянный жёлтыми спорами.

– Не трогай! – Грета схватила её за запястье. Проволока на орхидее дёрнулась, впиваясь глубже, и стебель забился, как рыба на крючке. – Они кусаются. Особенно когда чуют свежую кровь.

Синеватая жидкость в жилках загустела, превратившись в вязкую слизь. По столу пополз пар – сизый, с запахом пережжённой кости. Аннабель попятилась, но спина упёрлась во что-то мягкое. Стена. Нет, грудь – тёплая, дышащая, обтянутая обоями с цветочным узором.

– Вилла любит наблюдать, — Грета прикоснулась к обоям, и те слиплись, образуя пульсирующую рану с ресничками по краям. – Ей нравится, как ты пахнешь страхом. Сладковато-кислым, как забродивший нектар.

Орхидеи зашевелились. Проволока заскрипела, впиваясь в стол, и ваза поползла к краю. Внутри забулькало – глухо, словно кто-то захлёбывался в ванне.

– Что в них? – Аннабель прижала ладонь к горлу. Под кожей пульсировал бугорок – твёрдый, как семечко.

– Сок, — Грета поднесла к её лицу пробирку с синевой жидкостью. Внутри плавало человеческое ухо, покрытое плесенью. – Из костного мозга. Карлотта давала сладковатый привкус, а Эдуард… – Она встряхнула пробирку. Ухо ударилось о стекло, издав звук мокрого хлопка. – …он был слишком нервным. Пришлось добавить формалина.

Ваза упала. Стекло разбилось, и синеватая лужа поползла по полу, обходя Аннабель стороной, будто живая. Проволока извивалась в луже, как угорь, впиваясь в паркет.

– Беги, — прошептала Грета, но её губы не шевелились. Звук шёл от орхидей – их зевки теперь раскрывались в миниатюрные рты с крошечными зубами. – Беги, пока они не поняли, что ты… спелая.

Аннабель рванула к двери. Проволока взметнулась, обвила её лодыжку. Холодный металл впился в кожу, и синеватая жидкость потекла по ноге, оставляя ожоги в виде отпечатков листьев.