Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 1)

Чёрные орхидеи на могиле Эвридики

Алексей Павликов

© Алексей Павликов, 2025

ISBN 978-5-0068-0726-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чёрные орхидеи на могиле Эвридики

Глава 1: «Прибытие на Сан-Микеле»

Аннабель ступила на причал. Деревянные доски скрипели, как кости, под её оксфордами, оставляя отпечатки, заполненные морской слизью. Время – 10:55, как показывали карманные часы, подаренные матерью. Но часы висели тяжело, будто внутри них гнило яблоко.

Скалы. Они зияли вокруг бухты – чёрные глотки, застывшие в крике. Чайки врезались в каменные рты, и их перья прилипали к базальту, как конфетти на мокром асфальте. Ветер проносил через расщелины обрывки звуков:

– Ты опоздала… опоздала… – шептали скалы голосом, похожим на скрип двери склепа.

Вилла Вальтера. Белая, как кость, выбеленная известью и временем. На башне – часы с треснувшим стеклом. Стрелки: одна указывала на 11, другая – на 4. Аннабель подняла руку, поймав солнечный луч. Тень от её пальцев легла на камень: 16:01.

– Не совпадает, – пробормотала она, сжимая чемодан. Кожаная ручка впилась в ладонь, пульсируя, будто под ней билась жилка.

Волна – внезапная, холодная – облизнула её лодыжку. Слизь светилась ядовитым #8F9779, оставляя на коже узор, похожий на карту вен. Аннабель вытерла ногу о камень, но пятно въелось, как татуировка.

Окно третьего этажа. Там мелькнуло движение. Тень. Длинная, с искажёнными пропорциями.

– Добро пожаловать, Аннабель, – прошипел ветер, пока тень поднимала руку. Вместо кисти – садовые ножницы, блеснувшие ржавым лезвием.

– Кто вы? – крикнула она, но чайки взметнулись в небо, заглушая вопрос.

Чемодан затрепетал. Аннабель открыла его на щелочок. Внутри:

– Письма от Лоренцо, перевязанные жилами высушенных орхидей.

– Фотография матери, где её лицо зачёркнуто чернильным крестом.

– Карманное зеркальце, в котором отражалась не она, а девушка с ножницами вместо пальцев.

Тиканье. Не с башни. Из её грудины. Глухие удары, будто кто-то стучал изнутри по рёбрам.

– Тук. Тук. Тук.

– Молчите, – прошептала она, прижимая ладонь к груди. Под кожей чтото дёрнулось, как личинка в коконе.

Воздух пах солью и формалином. Аннабель подняла голову. Над виллой плыли облака, повторяющие очертания её отпечатков на причале.

Диалоги ветра:

– Ты разбудила нас… (шелест волн о скалы)

– Он ждёт в оранжерее… (скрип флюгера)

– Не смотри в зеркало до полуночи… (шёпот чаек)

Аннабель сделала шаг к вилле. Воздух загустел, обволок лёгкие желеобразной плёнкой – пахло формалином и гнилыми стеблями. Она закашлялась, выплюнув нить прозрачной слизи. Та завилась на камне, как змея, и исчезла в щели.

Тень на стене виллы вытянулась, исказилась. Сначала это был просто силуэт женщины в платье с турнюром. Потом – крылья: перепончатые, как у летучей мыши, с прожилками, светящимися голубым. Кончики маховых перьев капали чёрной жидкостью, оставляя на стене пятна в форме нотных знаков.

– Ты не должна была возвращаться, – сказал голос. Не из тени – из её собственного горла. Аннабель сглотнула, и язык прилип к нёбу, будто обмазан смолой.

Грета. Имя всплыло само, как пузырь из глубины колодца. Тень повернула голову. Лицо отсутствовало – вместо него зияла дыра с пчелиными сотами внутри. Из ячеек сочился мёд, густой и тёплый. Он стекал по стене, застывая в янтарные сталактиты.

– Они уже начали прорастать, – прошептала Грета (её губы возникли на мгновение – тонкие, синие, как лепестки ириса). Аннабель потянулась к стене, но пальцы увязли в штукатурке, мягкой и влажной, как плоть.

Воздух заурчал. Вязкость заставила движения замереть – рука дрожала, будто плыла сквозь сироп. На запястье выступили капли пота, смешавшиеся с формалином. Жидкость стекала вниз, выжигая на коже цифры: 23… 23… 23…

– Смотри, – прошипела Грета. Крылья тени взметнулись, и свет от них упал на землю. Там, в пятне голубоватого сияния, копошились личинки с человеческими лицами. Одна из них – точная копия Аннабель в возрасте семи лет – подняла голову:

– Мама спрятала ключ в твоём позвоночнике, – пропищала личинка, её голосок звенел, как разбитое стекло.

Ветер донёс запах оранжереи – сладкий, удушливый. Аннабель рванула руку из стены. Штукатурка хрустнула, обнажив сухожилия, сплетённые с электропроводкой. Из разрыва брызнула жидкость цвета ржавчины.

– Беги, – сказала тень, но её крылья уже обвисли, превратившись в плацентарные мешки. – Он выводит новый штамм времени. Из твоих рёбер.

Зеркальце в кармане Аннабель замигало. Она достала его, не глядя. В отражении:

– Девушка с крыльями из проволоки и пергамента,

– Ножницы у её пояса, покрытые плесенью,

– Часы на запястье, где вместо цифр – зубы младенца.

Тень Греты растаяла, оставив на стене надпись мёдом: «Оранжерея ждёт опылителя». Воздух внезапно схлопнулся, и Аннабель упала на колени. Из горла вырвался комок – живой, пульсирующий. Он укатился в дренажную решётку, за ней послышалось чавканье.

Диалоги тишины:

– Твои кости уже цветут… (шелест личинок в пятне света)

– Вырви зеркало… (бульканье жидкости в стене)

– Он найдёт тебя по запаху страха… (треск сот в тени)

Пол вздрогнул. Аннабель едва удержалась, ухватившись за треснувшую панель стены. Доски поднялись, как рёбра пробуждающегося зверя, обнажив корни – сизые, с синеватыми прожилками, пульсирующие в такт приглушённому гулу, будто где-то внизу бился гигантский барабан. Грета стояла неподвижно, её пальцы сжались в точный пинцет.

– Ты слышишь, как он дышит? – её голос был ровным, как лезвие. – Сквозь землю. Сквозь камни.

Она присела, не сгибая коленей, и вонзила ноготь в корень. Кожа на её руке натянулась, обнажив сухожилия, белые как струны арфы. Из разреза хлынула жидкость – густая, цвета окислившейся бронзы, словно кто-то расплавил древний шлем и смешал с пеплом. Капли упали на рукав Аннабель, прожгли ткань.

– Чёрт! – она дёрнулась, но Грета схватила её за запястье.

– Не двигайся. Её пальцы впились в кожу, холодные и гладкие, как хирургические зажимы. – Он ненавидит суету.

Жидкость стекала по руке Греты, оставляя потёки, похожие на коррозию на старых трубах. Аннабель почувствовала, как запах заполняет горло – медь, смешанная с гнилыми водорослями.

– Почему… пахнет морем? – выдохнула она, пытаясь не смотреть на пульсирующие корни.

Грета поднесла ладонь с жидкостью к её лицу. Вязкая масса переливалась, как масло в фонаре, подчёркивая рыжие прожилки внутри.

– Потому что он помнит, – прошептала Грета. – Что было до острова. До нас.

Капля упала на пол, прожгла дыру. Дым поднялся спиралью, приняв форму змеиного скелета. Аннабель попятилась, но спина упёрлась во влажную стену.

– Пей, – Грета приблизила ладонь. Жидкость тянулась нитями, как расплавленный янтарь. – Или он решит, что ты гость незваный.

Грета провела пальцем по воротнику платья, смахнув невидимую пылинку. Ткань хрустнула, словно пропитанная крахмалом, оставив на коже белую полосу, как от мела. Аннабель непроизвольно коснулась родинки на шее – выпуклой, гладкой, будто кто-то вдавил в кожу горошину расплавленного стекла.

– Вы носите её как украшение, – сказала Грета, не глядя. Её глаза скользнули по вене на запястье Аннабель, синей, как трещина в мраморе. – Но свежую. Будто вас только что… отметили.

Она протянула руку, и тень от её ногтей легла на стену, превратившись в когтистые ветви. Аннабель отдёрнула руку, но Грета уже сжала её ладонь. Пальцы – холодные, как ключ из погреба.

– Ваша кровь… – Грета прижала ноздри к её запястью, вдохнула. – Пахнет гроздьями. Спелыми. Теми, что лопаются под дождём.

– Это… духи, – прошептала Аннабель. Её голос дрогнул, как пламя свечи в сквозняке.

Грета рассмеялась – звук, похожий на лязг ножниц.

– Духи пахнут ладаном и страхом. А это… – Она провела ногтем по вене. Кожа побелела, потом налилась багровым румянцем, как вишня, раздавленная сапогом. – Сладко. Сладко до тошноты.

В углу комнаты треснуло зеркало. Отражение Греты распалось на осколки: глаз в одном, губа в другом, родинка на шее – в третьем. Аннабель потянулась к своему отражению, но Грета перехватила её руку.