Алексей Павликов – Библиотекарь Хранители Руси. Том 3. Песнь Спящего Урала (страница 7)
– Последний звонок! – Игорь прыгнул первым, крича: – Кто не спрятался – я не виноват!
Марья Ивановна, цепляясь за перила-туман, бормотала: – В учебнике 1953 года писали, что этот город – метафора цензуры… – А теперь это буква, – Василиса толкнула её в спину, пока лестница не начала таять.
Борис, пробегая мимо Андрея, прошипел: – Если там нет еды, я съем твой ключ!
Когда последний из них шагнул в облако, дверь захлопнулась, оставив на перроне лишь билет, который медленно горел синим пламенем. На пепле проступили слова:
А поезд-призрак, оставшийся пустым, вдруг дёрнулся и поехал вспять – в расписание, где графа «никогда» уже была зачёркнута и заменена на
Голос станции
Репродуктор, висящий на ржавом кронштейне, взорвался треском короткого замыкания. Из него повалил дым, принявший форму черепа, и голос, словно сотканный из битого стекла, прорезал тишину: – Пассажиры… ваше время… кончилось… Следующая остановка… не ваша.
Перрон затрещал, как яичная скорлупа под сапогом. Трещины разбежались к чемоданам, и те начали проваливаться в бездну, издавая вой – то ли страха, то ли облегчения. Чемодан
– Мур-рр… А что, обратный билет есть? – Борис, балансируя на краю трещины, поддел лапой выпавшую из кармана Марьи фотографию. На снимке она стояла у зеркала в платье царицы, но в отражении была лишь тень с короной из шипов. – Это же ты? Ты… царственная особа?
– Молчи! – Марья Ивановна выхватила фото, но край снимка уже загорелся синим пламенем. – Это не я! Это… мираж! – она швырнула фотографию в пропасть, но та зависла в воздухе, превратившись в зеркало. В нём отразилась Марья – но в доспехах, с мечом, рубящим часы.
– Ого! – Игорь присвистнул, доставая зелье
Василиса, удерживая посохом Андрея от падения, крикнула: – Неважно, кто она! Если перрон рухнет, мы останемся здесь навсегда! – Навсегда – это сколько? – Борис прыгнул на трубу светильника, которая гнулась, как соломинка. – Мяу! В моих девяти жизнях нет такого слова!
Голос из репродуктора заскрипел снова, теперь уже смеясь: – Ваши чемоданы… ваши секреты… всё сгорит. А пепел… станет чернилами для новых расписаний.
Андрей, сорвав гитару с плеч, ударил по струнам. Звуковая волна отбросила трещину, но та тут же раздвоилась, как змеиный язык. – Играй громче! – завопил он, но гитара заиграла сама – мелодию
– Нет! – Марья Ивановна вдруг рванула к зеркалу-фото, схватив свой отражённый меч. – Я не дам им стереть нас! – она ударила клинком по полу. Удар вызвал вспышку, и время замедлилось. Трещины застыли, словно решили, стоит ли расти дальше.
– Вау! – Игорь разлил зелье на пол, и жидкость превратилась в мост из света, ведущий к поезду. – Бегите! Пока Марья играет в Золушку с саблей!
– Я не Золушка! – она рубила трещины, которые множились, как сплетни. – Я… я страж! Тот, кто стирает следы! – Мур… То есть ты уничтожала память? – Борис, перебегая по световому мосту, орал. – Почему ты тогда с нами?!
– Потому что… я устала! – Марья отбросила меч, и зеркало разбилось. Время рвануло вперёд, трещины сомкнулись вокруг неё. – Бегите! Я задержу их…
– Нет! – Василиса метнула верёвку из теней, обвив её талию. – Ты не останешься здесь! Даже если ты… уничтожала прошлое.
Поезд-призрак гудел, двери захлопывались. Борис, вскочив внутрь, протянул лапу: – Мяу! Если ты не Золушка, то хотя бы не Буратино! Хватайся!
Марья прыгнула, едва избежав падения. Перрон рухнул в бездну, унося голос из репродуктора, который выкрикивал напоследок: – Вы… не сбежите… Все дороги… ведут…
Дверь вагона захлопнулась. Марья, дрожа, смотрела на осколок зеркала в руке – в нём отражалась она, но в школьной форме, с указкой вместо меча.
– Так кто ты? – Андрей спросил, обрывая струну на гитаре. – Тот, кто… хотел забыть, – она разжала пальцы, и осколок рассыпался пылью. – Но теперь мне есть что терять.
Борис, вылизывая лапу, пробормотал: – Мур… А я всегда знал, что учителя – самые опасные люди.
Поезд рванул вперёд, оставляя за собой станцию, которая теперь была лишь чёрной точкой в зеркале заднего вида. А в углу вагона догорала фотография Марьи – уже не царицы, не воина, а просто женщины, закрывающей лицо руками.
Побег на крыше
Поезд-призрак нырял в туманные тоннели, выныривая над пропастями, где вместо рельс вились реки расплавленного серебра. Команда прыгала по крышам вагонов, которые скрипели, как кости древнего дракона. Игорь, неся котёл с зельем, орал: – Не тормозите! Если упадёте, ваши души будут бежать за нами в виде фонариков!
– Спасибо, очень успокоил! – Василиса, подхватив подол платья, перепрыгнула через разрыв между вагонами. Внизу мелькнули тени с крыльями и плакатами
Игорь споткнулся о вентиль, и зелье выплеснулось через край котла. Розовый дым, густой как маршмеллоу, заполнил ближайший вагон. Из окон вырвались Стражники, но вместо атаки они задрали глиняные головы и запели хриплым хором: – Мы глиняные, нас не сломить… Нас слепили, чтоб любить!
– Худший хор в истории! – Андрей, едва удерживая равновесие, закрыл уши. – У них голоса как скрежет ножей по тарелкам!
Борис, бегущий по коньку крыши, фыркнул: – Мур-рр… Зато ритм! Могли бы и лапой топнуть!
Он прыгнул на спину поющего Стража, и тот, качнувшись, грохнулся на крышу, выбив ритм
– Эй, это мой эксперимент! – Игорь, спрыгнув на вагон, махал руками, разгоняя дым. – Это же зелье радости! Они должны были танцевать канкан!
– Ты перепутал рецепт с детским утренником! – Василиса метнула в хор ледяную руну. Один из Стражей, покрываясь инеем, запел фальцетом: «Лю-ю-бовь… ле-е-денит…»
Марья Ивановна, цепляясь за антенну, кричала из последних сил: – В учебнике 1987 года сказано: глина теряет прочность при резонансе! Андрей, сыграй их ноту!
Андрей, стоя на одной ноге, ударил по струнам. Гитара взвыла, и звуковая волна сбила с ног трёх Стражей. Их головы, раскалываясь, запели какофонию: – Мы… не… допели…
– Спасибо за культурный шок! – Борис, катаясь по крыше от смеха, ловил вылетающие из Стражей глиняные шарики. – Мяу! Это как пиньята с сюрпризом!
Поезд влетел в тоннель, где стены были усеяны глазами. Игорь, спотыкаясь о люк, вылил остатки зелья на рельсы. Те превратились в горку конфет, которые Стражники тут же начали жадно хватать, напевая: – Сла-а-дкое… раз-ру-шает…
– Гениально! – Василиса, хватая Андрея за руку, прыгнула на следующий вагон. – Теперь они диабетики!
Марья, перебираясь через трубы, вдруг замерла: – Впереди – обрыв! Рельсы кончаются! – Значит, летим! – Игорь рванул вперёд, крича: – Поезд-самолёт, активируй!
Стражники, облепившие локомотив, затянули финальный куплет: – Мы… ис-че-заем… но… вер-нёмся… – В аду вам место в церковном хоре! – Андрей, разбежавшись, прыгнул в пустоту за последним вагоном.
Поезд взмыл вверх, оставляя глиняных певцов падать в бездну. Борис, свесившись с крыши, видел, как их руки тянутся к нотным листам ветра.
– Мур… А ведь мелодия была живодёрская, – пробормотал он, прячась от вихря.
А поезд, превратившись в серебристую птицу, нырнул в облако, на котором сияло:
Ключ и облако
Андрей сжал обсидиановый ключ так, что на ладони остался отпечаток в форме вопросительного знака. Дверь из тумана пульсировала, как живая, и когда он вставил ключ, облако вздрогнуло, словно от щекотки. С гулким
– Там… тишина, – Василиса прикрыла рот рукой, будто боялась, что слова упадут и разобьются. – Не та, что между словами. Та, что выжирает душу.
– Мур-рр… – Борис прижался к её ногам, шерсть дыбом. – А если они не любят котов? Я же громкий. Мяукаю, мурлыкаю, чавкаю…
– Тогда тебя съедят первым, – Игорь, достав из кармана беруши в форме пчёл, сунул их в уши. – Но не переживай. Если что, я изобрету зелье «Анти-тихоня». С ароматом валерьянки и сарказма.
Марья Ивановна, трогая пальцем границу арки, вдруг отдернула руку: на кончиках пальцев выступили капли крови-чернил. – Это не город. Это книга. Книга, где стёрты все главы, кроме пролога. – Значит, мы – новые буквы? – Андрей шагнул вперёд, и его ботинок оставил отпечаток, который тут же исчез, как стираемая опечатка.
Из города донёсся звон молота. Не по металлу – по пустоте. Звук ударил в рёбра, выбивая воздух из лёгких.
– Ой, это мой любимый звук! – Игорь притопнул, имитируя ритм. – Так мой дед ковал гвозди для гроба своей тёщи!
Василиса толкнула его в спину: – Иди первым. Если исчезнешь, мы хотя бы поймём, куда не стоит наступать.
Они двинулись по улице, вымощенной плитами с выбитыми датами. Каждая дата мерцала и гасла, как сгоревшая спичка. Борис, ступив на плиту
– Они куют время, – Марья шла, не поднимая глаз, будто боялась увидеть собственное отражение в витринах. – Переплавляют его в тишину. Видишь?