Алексей Откидач – Эхо Первых (страница 5)
– Капитан… – голос чуть неуверенный, – без внесенного имени система не позволит вывести судно в активный статус. Нам необходимо добавить название корабля в реестр.
Я стою у стекла и смотрю на корабль. Свет медленно скользит по корпусу, и он кажется живым – не техникой, а силой, которая ждёт.
Имя.
Оно должно быть не про металл, не про миссию – про смысл.
Я молчу.
Пальцы касаются холодного стекла, и в голове всплывают обрывки воспоминаний.
Марс. Курсы Академии. Первая миссия на «Тристане».
И книги.
Толстые, бумажные, с пожелтевшими страницами – те, что читала ночами перед экзаменами.
Одна из них – древняя земная сага.
О драконах.
О людях, которые верили, что могут управлять ими.
Автор так и не закончил её.
Книги оборвались, остался только сериал, снятый когда-то на Земле.
Уже слишком старый, чтобы восхищать визуально, но слишком честный, чтобы его забыли.
Финал там не любили.
Но он всё же существовал – единственный, что дошёл до нас.
Иногда я думаю: может, в этом и есть смысл.
Никто не хочет конца – но кто-то обязан довести историю до последней строки.
Дракон… зелёный, гордый, непокорённый.
Тот, кто летал, когда остальные падали.
Да. Так будет правильно.
– Запишите, – говорю я, не оборачиваясь. –
– Как записать, капитан?
– Rhaegal. Как писали на Земле, латиницей – Есть. Вношу в реестр.
Кузьмин уходит.
Слышу его шаги – размеренные, металлические.
Потом тишина.
Я всё ещё смотрю на корабль.
Теперь он уже не просто конструкция.
Теперь у него есть имя.
И у меня – причина вылететь.
Глава 2
–
На базах всегда тихо перед стартом.
Даже воздух другой – плотный, как будто станция задерживает дыхание вместе с людьми.
Система жизнеобеспечения уходит в ночной режим: гул вентиляторов становится тише, свет в коридорах гаснет до тонких голубых линий под потолком.
Каждый звук обретает значение – шаг, скрип металла, шелест бумаги.
Я расположилась в столовой. Здесь тишина была почти собеседником – лишь слабое эхо сопровождало каждый мой шаг.
У дальних столов сидела пара офицеров; их присутствие напоминало фоновые тени. Они ели сосредоточенно, молча, будто каждая минута была заранее распланирована.
Чуть поодаль кто-то торопливо доедал порцию, не поднимая взгляда и не говоря ни слова – просто фиксировал калории, а не ужин.
На подогревателе стоит чайник – из носика поднимается тонкая, ровная струя пара, исчезающая в воздухе.
Пахнет пылью, железом и чем-то ещё – тем, что невозможно назвать.
Ожиданием, наверное.
Я держу в руках металлическую кружку, пальцы касаются ободка, чувствуя тепло.
Тепло – последнее, что остаётся человеческим, когда вокруг металл и вакуум.
На стене – часы.
Земные. Механические.
Тонкие стрелки, поцарапанный циферблат и почти незаметная трещина возле отметки «3».
Они слегка отстают от цифровых таблиц – на пару секунд, не больше. Но важные моменты сверяют именно по ним: привычка, перешедшая в правило.
Три часа ночи. По земному времени.
На базе давно установлено правило:
все основные операции – вылеты, стыковки, расчеты – ведутся по земным суткам.
Двадцать четыре часа. Ровно.
Так было вначале – в эпоху первых колоний, когда люди ещё боялись потерять синхронность с Землёй.
Так привычнее. Так проще представить, что родная планета всё ещё недалеко, просто за горизонтом связи.
У боевых расчётов – другой отсчёт.
Марсианские сутки длиннее: двадцать четыре часа, тридцать девять минут и тридцать пять секунд.
Здесь каждый день растягивается – разговоры, сон, ожидание.
База живёт в вязком времени: просыпаешься, а предыдущий день ещё не успел закончиться; уходишь на дежурство – и он всё ещё продолжается.
Я смотрю на стрелки.
Они двигаются медленно, словно сопротивляются движению вперёд.
Иногда кажется: если они остановятся – остановится всё. Двигатели, станции, планеты, дыхание.