Алексей Откидач – Эхо Первых (страница 6)
Часы никто не ремонтирует.
Говорят, они стояли ещё на первой базе – до создания Альянса.
Говорят, их не заводят вручную: механизм питается вибрациями станции, ловя ритм металла и конструкции.
Может быть, так и есть.
Я делаю глоток чая.
Он остыл, но я всё равно пью – просто чтобы не сидеть без движения.
В столовой тихо.
Только за окном – тонкий шум ветра, пробегающий по внешним куполам.
Марс не любит шуметь.
В столовой стояла почти осязаемая тишина.
Лишь за окном едва слышно шуршал ветер, скользя по внешним куполам станции. Марс не любит громких звуков: даже яростные бури здесь откликаются приглушенным рокотом – словно пыль оседает в вату.
На столе рядом лежит планшет.
Я открываю архив Академии.
Фотография – выпускной курс:
тридцать два человека, такие молодые, с одинаковыми лицами и одинаковыми взглядами.
Смех. Громкие разговоры.
Где-то в центре – я.
Короткие волосы, чуть светлее, чем сейчас, и та самая голубая прядь спереди – ещё яркая, не потерявшая блеск.
Взгляд прямой, уверенный. Почти дерзкий.
Академия.
Город-купол на орбите Марса.
Здесь учили летать тех, кто мечтал не возвращаться.
Пилотирование изучали все – порядок такой.
Офицер обязан уметь держать корабль в воздухе, вывести его из штопора и посадить, даже если вокруг хаос.
Сначала – управление. Потом – наука.
В памяти навсегда остался мой первый полёт.
«Ястреб-М2» – небольшой, но упрямый, будто дикий зверь, которому не терпится вырваться.
Вибрация маршевого двигателя прошла через всё тело; казалось, металл под руками оживает, дышит, узнаёт меня.
И когда он наконец оторвался от платформы – всё исчезло.
Звуки, свет, люди вокруг – мир стал пустым и черным, как космос, в который мы рвались.
Оставались только пульс, шум крови в ушах
и гул машины, ставший моим вторым сердцем.
Потом были вылеты.
Дежурства, сопровождения, первые исследовательские миссии.
Пыльные, длинные, без права на ошибку.
Я научилась одному – точности.
Не смелости, не силе – именно точности.
От неё зависит всё: жизнь экипажа, маршрут, итог любой миссии.
Кружка отправляется на стол.
Тишина сгущается, будто воздух становится тяжелее.
В углу тихо журчит фильтр воды.
Свет на потолке мигает лениво, будто раздумывает – работать дальше или сдаться.
На дальней стене тянется низкая полка с книгами.
Бумажные – те же упрямые свидетели прошлого, что и в зале брифингов. Здесь они смотрятся ещё чужероднее среди подогревателей, подносов и пустых столов.
Их больше не печатают: бумагу берегут под чертежи и техдокументацию.
Говорят, часть этих томов когда-то привезли с Земли, ещё в те времена, когда она была центром всего. Теперь они стоят здесь не ради чтения, а как напоминание о мире, который остался далеко позади.
Подхожу ближе.
Пыль тонким слоем лежит на переплетах.
Пальцы касаются корешка, и буквы проявляются под светом:
«Марсианские хроники. Рэй Брэдбери.»
Невольная улыбка. Почти насмешливая.
Писатель с Земли, придумавший колонии на Марсе, так и не увидел ни одного запуска – и всё же его книга стоит здесь, в сердце действующей базы, на настоящем Марсе.
Разворот на случайной странице.
Запах бумаги и времени – словно кто-то оставил в ней дыхание прошлого.
Строка на белом фоне:
«Мы всегда оставляем на планетах следы.
Даже когда думаем, что просто идём мимо.»
Книга мягко закрывается.
Улыбка исчезает.
Иногда возникает мысль: мы – тоже чья-то хроника. Просто автор пока молчит.
Том возвращается на полку.
Взгляд – на часы.
Три тридцать.
По-прежнему по земному времени.
Земля, которой больше нет, всё ещё диктует ритм тем, кто продолжает двигаться дальше.