Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 6)
— Мы ещё улыбнёмся!
Слабое эхо – звук «ещё» – заметалось между стен узкого переулка. Девушка остановилась. Шарманка с глухим стуком повстречалась с землей. В этот раз – крышкой кверху. Девушка открыла крышку, и в первый раз из инструмента разнеслось музыкальное взвякивание, доказывающее, что ящик имеет отношение к сфере музыки или музыке сфер.
Притхима наклонилась над открытой шарманкой, вызвав у Ардушы своей позой немой стон, и вдруг вынула оттуда рапиру. Рапира, естественно, была раза в два длиннее самого протяженного ребра шарманки, и Ардуша тщетно пытался вспомнить, разгибалась ли она при извлечении – и видел ли он этот момент. Но его не интересовало в предшествующие миги ни то, что внизу, ни то, что наверху. Актуальным было лишь то, что каропус смог – потенциально – вообразить себя, вмещающим Притхиму.
Она вдруг, без предупреждения и со значительного расстояния, бросила рапиру Ардуше так, что ему оставалось только раскрыть кисть правой руки. Оружие было у него. Эфес обрамлял его кулак как огромный мир – зерно песка. Ненавистный взгляд из-за левого плеча пропал так же резко, как и появился тогда на гребне водораздела. Всё вернулось в норму.
Всё. Вернулось. В норму.
— До встречи впереди, — сказала Притхима безо всякого выражения и растворилась в переулке.
Ардуша передернул плечами, сбрасывая леденящую свободу, повернулся к оптику Жинго, прошёл отделявшие от него несколько шагов сквозь ночной туман и передал ему рапиру из рук в руки:
— С ножнами сам что-нибудь сообрази.
* * *
Жинго, равнодушно отследив постепенное размытие акварельного силуэта Притхимы в ничто, оценил вес оружия и отметил, как быстро умерло сожаление по поводу утерянного на злосчастной таможне привычного клинка. Он однако не стал тратить время на разглядывание своего нового инструмента. Надо было делать ноги.
Ему хватило беглого взгляда, чтобы изучить остановку и мысленно проложить маршрут. Они двинулись по широкой улице. Трёхэтажные дома одинаковой ширины стояли впритык. Отсутствие зазоров в пространстве не отменяло огромной разницы в их возрасте и достатке владельцев. Были новые кирпичные дома, были древние каменные, были деревянные неопределённых времён.
— Каждый десяток шагов меняем эпоху, — не ускользнуло от каропуса удивительное разностилье, несмотря на спешку и общую напряжённую обстановку.
Оптик взглянул на каропуса. Когда же усталость и тревога выбьют из него всё лишнее? Но в благодарность за рапиру счёл вежливым поддержать неуместную беседу.
— Зато закон – един и неизменен, — с усмешкой указал Жинго клинком на идентичность участков и одинаковую высоту жилых этажей. Свистнув лезвием в воздухе, он заклеймил консервативность устоев Магистрата межевальщиков в целом. — Пока дом не сгорит, перестраивать нельзя. Только чинить. Причём в тех рамках, в которых укажет бургомистр. Заподозрят в поджоге – сгноят в тюрьме. Одна из причин, почему наш клан не имеет владений в городах. Чтобы не быть никому должны…
Оптик вдруг остановился.
— Слушай. Про долги. Она же, получается, заплатила. Ты бы разобрался с этими часами-то.
Ардуша пожал плечами. Он вынул стрелу Притхимы, провёл двумя пальцами вдоль всего древка, встал наизготовку. По сигналу внутреннего чувства он произвёл выстрел. Через заметное время они услышали металлический звук. Часы встали.
Они молча продолжили путь.
Пока они шли, оптик отмечал по привычке, в каких из уличных фонарей было использовано стекло производства их клана, а в каких – чужое. Фонарный промысел напоминал о злободневном и неприятном. Эти фактории были у клана в совладении с одной из приближенных к Магистрату гильдий. И оттуда ему сватали невесту. Что в планы оптика Жинго совершенно не входило. Будучи отвлечён на второстепенные аспекты, оптик поздно обратил внимание на то, что стало слишком темно.
* * *
Луна скрылась за тучей. Фонарей в рабочем состоянии вокруг уже не было. Темнота повлекла за собой сбой в синхронизации реальности и её восприятия.
Оптик и подумать не мог, что резко выдвинутый вперед киль уродливой груди каропуса окажется грозным оружием. Неожиданный оппонент такого тоже не предвидел – налетевший вдруг на Ардушу из темноты человек лежал, как будто опрокинутый молотом, в уличной пыли.
Враги вломились в реальность к двум спутникам большим числом, круша стену нормальности. Жинго поначалу испытал шок не физиологический, но культурный. Он никогда прежде не оказывался в такой ситуации, проводя свою благополучную жизнь в мире безопасном, предсказуемом, вежливом и даже местами вдумчивом.
Нападение выглядело абсурдом. Это воспринималось оптиком так, как если бы он и Ардуша, будучи известными на всю страну актёрами, сидели в креслах на мягко освещённой сцене театра, играя умный спектакль-на-двоих, произнося заученный наизусть диалог древних мудрецов; и тогда вдруг, оттуда снизу, из темноты огромного зрительного зала, взбеленившись неизвестно по какому поводу, окрысившись на какое-то произнесённое умозаключение до степени готовности к смертоубийству, толпа рванула бы их терзать. За что? За фразу? Но это не их слова! Это всего-лишь цитата.
А каропус тем временем не рассуждал. Вывернутый вперёд Горб каропуса продолжал наносить существенный урон врагу.
Оптик опомнился. К нему пришёл свет.
«Что это?»
«Солнце»
«Что это??»
«Это когда небо не светится. Это когда весь свет исходит из одной единственной точки на весь Авертигус в высокой выси».
Оптик стал колоть и бить, а бой нёс ему вместе с яростью просвещение:
«Одинокий источник света непрестанно двигался по дуге, скрываясь на многие часы ночью, и при этом мог весь (весь!) скрыться за тучами. И тогда – надежда только на рассеяние в газах воздуха».
«Что за страшная судьба! Каким кошмарным должен был быть тот древний мир Предков, где не светится небо».
Жинго вдруг стал солнцем – ослепляющей точкой света. Жинго наносил удары своей новой рапирой. Жинго отражал удары мечей. Кто лучше оптика мог знать углы отражения и падения? Да никто! Ничто лучше клинка Притхимы не отражало твердую материю без потерь энергии, уходящей в тепло. Откуда прилетало, точно туда и улетало – буде клинку предоставится твёрдая рука. Как-то незаметно пятеро полегли под ударами оптика Жинго, убив, по сути, сами себя. Клинок определённо был уникальным. Он не был кровожадным, его тяжесть не располагала к нанесению атакующих ударов. Но твёрдость его обороны была беспрекословна.
Любопытство, на поводу которого пошёл утром Жинго, быстро нажиралось материей, духом, чужими жизнями. Любопытство – единственный мотив из тех, что способны стать жизнеобразующими, который нельзя насытить. Узнай одно – захочешь познать вдвое больше. Жинго жадно оглядывался, глаза его поглощали окружающее.
Вот эта морда! Это тот шпик из таверны, который нагло к ним подсел. Только он теперь – в одеяниях «брата» Отьства-Неверящих-в-Нерушимость-Эфира. Какая же тварь. Какие отвратительно низменные у них чёрные балахоны, думал оптик. На плечах и на загривке каждого – большие красные накладки. Они с гнусным ханжеством символизируют те места на теле, которых касается коромысло у водоносов. Эти паразиты пальца о палец за всю жизнь не ударяют! Прикидываются потомками славных адептов созидательного труда. Дармоеды. Одеяния из самой дорогой ткани настолько длинны, что уже даже славная Кориольподумывает, а не закрутить ли им полы, а не заставить ли их путаться под ногами.
Мерзкая харя шпика держится в отдалении, а противники – видимо, его наёмники – не работают в полную силу. «Они хотят поймать нас, захватить в плен, взять живьём», — пронеслось в голове у оптика. Да. Так и есть. Вот летит большая сеть из толстой пеньки с четырьмя шарами-грузами по четырём углам. Сейчас оптик окажется под ней. Но нет. Каропус бьёт стрелой прямо в один из грузов, попадая точно в его центр инерции. Сеть взмывает, падает, и часть нападающих оказываются под ней. Они теперь – излишне взаимозависимы. Они паникуют, машут конечностями. Это приводит к их полной спутанности. В криках их – отчаянье и недоумение. Как могло всё так скоро развернуться вплоть до противоположности?!
Жинго стало очень любопытно посмотреть, что там внутри брюха у наглого типа. Очень. Но усталость наваливается на оптика, а простого пути к отступлению нет. Где-то в груди закопошилась тревожность.
Мелькает «дикая косынка» – шейный платок, атрибут в одеянии каждого члена Ордена Аллотеизма Создателей. Этот адепт не скрывает своего имени. На груди у него нашивка: Хакон Добрый. Кудри его – стального цвета. Старик, и лицо его – величественно в своём гневе. Чёрный меч в его руке – ужасен. С ним – его духовные побратимы. Не наёмники.
— Изречено над гарью и водами Высшего озера, — орёт Хакон, — « Делай что хочешь. Или будь собой. Но не всё сразу».
Каропус вдруг оказывается сначала возле Хакона, а потом – возле оптика Жинго. Что он задумал? В руке у него – чужой колчан, полный коротких злых стрел. Схватка разгоралась. Адепты Ордена примерно соответствовали числом братьям Отьства.
— За мной! — выдохнул Ардуша свой почти-приказ сиплым почти-шёпотом. — Ты зачем сам лезешь? Сдурел?
Жинго стряхнул наваждение момента, пригнулся и засеменил между развевающимися одеждами духовенства. Они с каропусом вырвались и бежали быстро. Быстро и извилисто. Вплоть до первых фонарей. Каропус, не задумываясь, выстрелил в фонарь снизу вверх так, что весь корпус его вырвало из чаши на стволе. Вся стеклянная конструкция взмыла со стрелой вверх и описала крутую дугу. Как и были, вместе, фонарь и стрела обрушились на второй и последний горящий на перекрестке фонарь. С печальным звоном всё прилегающее пространство ночного города погрузились во тьму. Тут же исчезли и пара огоньков от свечей в окнах. Опасливо наблюдающие за переполохом жители предпочли раствориться в отсутствии.