Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 3)

Что ж, оставалось сказать самое энергетически малозатратное:

— Жинго, любезный ты человек, что-то устал я смертельно. Отложи до утра.

— Ты не заболел? — спросил он скорее вкрадчиво, нежели участливо.

— Вроде... нет, — ответил Ардуша.

— Добре. Была бы инициатива, подчиниться несложно. Распрягай тогда, Плата-Пансо. Прости за лишний труд. В «мост» играешь, Ардуша? Поедим, потом поиграем.

* * *

— Послушай, Ардуша, — лицо Жинго напряглось, — прости великодушно. А мог ты, скажем… ну… промазать?

Каропус не обиделся.

— Тот, кто сам не стрелок, этого не поймёт: коварный мглистый воздух всегда остаётся внизу на поверхности Цилиндра мира, под хордой, соединяющей стрелка и его цель.

— Выше хорды атмосфера бывает обманчиво прозрачна?

— Да! Но мгла цепка! Взору она не мешает, а полёт стрелы рушит. Поэтому «бдите направление вращения мира!» – так говорили мои наставники. Стрела летит по дуге. Исходя из направления вращения мира, инерция Кориоли заставит стрелу нырнуть на среднем участке или, наоборот, временно уйти вверх. «Внимание, — учили нас, — внизу – влажность, там другое противление полёту стрелы»…

— Я понял-понял, — сказал Жинго, бросая кости. — Кто твои родители, Ардуша?

Жинго спросил это настолько небрежно, насколько это возможно. Если бы каропус ответил через три минуты, в текущем контексте это всё равно прозвучало бы приемлемо и уместно.

— Всегда были чиновниками, никогда не были богаты. Сейчас я один, но в этом нет виновных, кроме целого ряда разрозненных неприятностей и несчастных случаев.

— Разными чиновниками? Не только каропусами?

— Изыскатели были… Разными, да.

— Но всегда такими, что про службу лучше не рассказывать, да?

— Получается, что так.

Оптик развернул игровую доску на полкруга и стал заново расставлять игровые камни. Первую партию он выиграл. Каропус тем временем всматривался в собственные ощущения. Мешала ребячливая мысль, дескать, если я вижу сбоку, то смогу стрелять так, как никто. Но сбоку он не видел. Искажена была перспектива. При том – не всегда.

— Ну а твой Род что? Всегда, во все века – оптики?

— В той мере, что мне известно – да, — без энтузиазма сообщил Жинго. — Пресные люди. Ты сам видел: даже мажордома подобрали соответствующего. Человек добровольно отказывается взглянуть на чудо, представляешь?

— Мне показалось это религиозной осторожностью.

— Вздор, — отверг такое предположение Жинго. — Святоши чтут заветы исключительно умозрительно. Пока не припекло.

У Ардушы объяснение было, но высказать он его не мог: раз уж у него, у каропуса, случилась странность с сознанием, то и другие могли получить удар по разуму. Какого-то другого толка удар. Возможно, толка не менее абсурдного, чем его переменчивое смещение перспективы.

Медленная теологическая беседа текла плавно. Каропус расслабился, проиграл оптику немного денег, да так и уснул, прямо на той софе, где и сидел.

Сон его протекал в перспективе нормальной. Более того, каропус сна не запомнил. Мажордом, на ночь глядя, стал убираться во дворе, производя немалый шум. Оптик стал ходить по дому, тоже создавая шум, но уже за счёт ругани с мажордомом. Смешённая перспектива взора шептала Ардуше, что в этом доме-на-далёком-отшибе никогда не было индивидов одновременно суверенных и взрослых. Кроме что, пожалуй, некоторых жирафов.

~

Фрагмент 20. Дефекты в твёрдом: появление Притхимы

~

Два жирафа с наездниками спорой иноходью трусили вниз с гребня водораздела по извилистой гравийной дорожке. Флегматичный мир был снова привычно разделён на три ипостаси – твердь, воду и воздух. На гладких боках речных голышей блестели остатки недавнего дождя. Сотнями порталов-зеркал наблюдали камни снизу за всадниками. Путники же не задавались вопросом, какая сила занесла эту гальку так далеко от реки. Длинные компенсирующие пружины в седле, доставшемся каропусу, нещадно скрипели на каждом шаге каждой из четырёх ног огромного животного.

Путники, в целом, игнорировали твёрдое дорожное покрытие; они были заняты стихией летучей. Первое время, пока спуск был крутым, всадники не могли ни о чём думать, то и дело продувая мощными выдохами свои уши, плотно зажав пальцами нос. Воздух становился гуще с каждым шагом. Давило более чем неприятно. Впрочем, очень скоро склон ослабил градиент, и терзания телесные сменились томлением разума.

«Голод можно утолить, амбиции – похоронить, страх смерти – избыть аскезой. Но если ты уберешь вопрос “а что, если?”, ты удалишь не функцию, а само я. Любопытство – это не желание, это форма существования», — молча занимался каропус самооправданием, отмеряя каждое слово скрипом пружины.

Жинго по большей части не разделял трудностей каропуса, насвистывая модный шлягер. Молодой оптик ехал, мерно качаясь под пламенем колышущихся перьев своей шляпы. Механизмы седла его были подогнаны и смазаны, что, видимо, и не давало ему нужного фундамента для самокопания. Возможно, избирательная забота Плата-Пансо о сёдлах не была результатом простого недосмотра.

Любопытство Ардушы заскрежетало вдруг дефектом. Виноваты были длинные, гибкие шеи. Сидя на жирафе верхом, в пространстве между крупом и началом шеи, можно оказаться под разными углами к земле. Нет той вертикальности, которой может похвастаться наездник, например, коня. В какой-то момент, случайным образом, выстроились в одну линию со смещенной точкой перспективы, к витанию которой где-то сзади и сверху каропус успел уже привыкнуть, бедные головы Ардушы и Жинго. Сейчас та рапира, из которой торчал сбитый вектор восприятия, наколола ещё и сознание Жинго. Коварству рапиры не было предела – самое острие её умело сгибаться и складываться как перочинный нож, чтобы точной настройкой не упустить нанизанную жертву. Прямо внутри головы Ардуша сидело теперь трое: он сам – сам себе чужой, Жинго и сама Причина, держащая в руке ужасную рапиру. Эти трое криком вели перебранку:

«Чаво мы тащим за собой этот хвост Двойки? Боишься за свою профессию?»

«Да! Зачем шесть? Надо три… в кубе».

«Как так… оглядываемся на Старого?»

«Самодостаточность. Созерцавель! Созерца…»

«Оно любит само достаточно».

Голоса смешались, и Ардуша стал уже сползать с седла, теряя хватку рук. Он схватился за лук, с неясной целью. Мгновенное облегчение подарил сам мир. В облаках образовался редкой величины разрыв. Это перевернуло страницу в книге личного времени Ардушы. Пульс ещё некоторое время отдавался в ладони, которая сжимала верное оружие. Жинго, как виделось сейчас Ардуше, изгибал позвоночник то влево, то вправо, будто пытаясь снять слишком плотный сюртук.

Внутри титанического цилиндра мира стали видны огромные пространства: дни пути, возможно, семерица. Внизу, на плодородной долине Реки, хаотичными наростами темнели два города. Множество деревень и сёл.

Молодые люди залюбовались видом. Такое никогда не надоедает. Тем более что отвратительный эффект собственного взора, висящего где-то за левым плечом, перед эти великолепным видом пасовал. Когда Ардуша смотрел вглубь мира, всё было как прежде. Конечно, он предпочёл промолчать о галлюцинации. Он решил закрепить вернувшееся ощущение твёрдой реальности, задав приземлённый вопрос.

— Ты не знаешь, Жинго, почему диаметр мира именно такой, 357 хилиад шагов? Почему период обращения – 1246 ударов сердца? — громко спросил Ардуша оптика с дистанции, не рискнув направить своего скакуна поближе. — Чтобы было красивое сочетание цифр?

Родители оптика, как мог предположить каропус, не стали бы экономить на преподавателях. И Жинго превзошёл ожидания своего спутника:

— Знаю, представь себе, — ответил оптик, подъехав вплотную к Ардуше. Животные тут же встали как вкопанные и сплелись шеями. — Тебя тоже не устраивает версия из учебников? Они только и могут, что написать для пафоса – «хилиад», тогда как для нерастительного нужно писать «тысяч». Что Авертигус – растение что ли?

Воспользовавшись остановкой, путники достали подзорные трубы.

— Я, признаться, и её не знаю, — скромно сказал Ардуша. Он привычным движением раздвинул свою телескопическую трёхсегментную трубу. Она солидно щёлкнула в пазах-зажимах.

— О, брат, как же ты дослужился до каропуса, — простодушно и не очень вежливо удивился Жинго. — Хрестоматийно считается, что в мире создателей Творцов диаметр… как сказать, составлял «круглое» число. Сто, вроде бы. А когда перевели в наши единицы, получилась нелепость. Авторы учебников, кстати, не увидели в 1246 и 357, в отличие от тебя, ничего красивого.

— Почему ты называешь их создателями Творцов? Все же просто говорят – Предки.

— Я аккуратный, — самодовольная улыбка не сходила с лица оптика Жинго. — Но учебники – мусор. Вот что я подслушал в кабинете своего папаши. Ему глава клана лекарей рассказывал…

Оптик довольно сбивчиво изложил теорию лекаря. Ардуша из сказанного уяснил лишь то, что размеры мира выбраны так, чтобы сила тяжести на уровне моря была как у Предков, а плотность воздуха на вершине Великой горы – в четыре с половиной раза ниже, чем внизу.

— Почему в четыре с… — не успел закончить вопроса каропус.

— Да потому что ещё большую разницу не выдержать, что тут непонятного. Задохнёшься или наоборот порвёт чего-нибудь внутри, леший его знает. Я не ходил ни на вершину, ни в устье.

— Её и такую не выдержать. Извините, — сказал Ардуша.