Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 18)

— Вы где успели напиться, гады? — переводила взгляд Виргилия с одного члена судовой команды на другого.

— Просто правь рулём, в какую сторону тебе нужно. А вот обратно – никак. Вот такой, получается, нужно пройти крюк. И спускаются они, конечно, на судах, а не пешком.

— Это какие же нужно иметь суда, чтобы скатиться по горному ручью?! — удивилась Виргилия. — Что угодно в щепки разобьёт.

— Каменные, — стукнула кулаком по воздуху Притхима.

— Это как?!

— Из лавы отлить!

— Из чего же такие суровые отливные формы сделать, чтобы огонь Авертигуса выдержать, Предки добросовестные?

— Не знаю. Надо выяснить! В моей коллекции металлов, — она покачала из стороны в стороны свою шарманку так, что та звякнула, — таковых нет!

Тут, наконец, пришла в себя старуха. Первое, что она обнаружила – это плавающий над собой пузырь.

— Я приветствую вас, топрые люти. Говорю с той целью… — начала она формальную реплику, считая, видимо, что и в посмертии нужно быть корректным.

Зря она начала говорить, понял каропус, наблюдая за нарастающим безумием.

— Ой, да законопать свою говорилку! — прикрикнула на судью Притхима. Старуха тут же заткнулась, а Притхима продолжила атаку: — Представь себе, что формальный язык – лишь случайное наследие попыток Создателей сбежать от своих создателей. Ты вот откуда взялась? Говори! И я знаю, почему ты спаслась.

В конце реплики Притхима шипела как змея.

— Из лона матери! — проревел на всю округу Хакон.

— Гте мой мальчик? — очумело оглядывалась старуха. — Гте моя мантия?

С берега ответили на крик Хакона. Неразборчивыми громкими возгласами. Там, на краю новой бездны обрушившегося вчерашним вечером нового берега, стояли люди и махали руками. День вступил в свои права, слухи успели распространиться по округе, и местные жители начали стекаться, чтобы воочию увидеть новую Реку.

Кое-кто уже занимался мародёрством, подтаскивая к суше длинными баграми проплывающие тела, чтобы снять с них одежду, кошели, обувь, парики. На некоторых мертвых лицах оставались даже пенсне – такой спокойной была их смерть и последующее путешествие в потоке. Оптика мертвецов тоже перекочёвывала в карманы мародёров. То же самое происходило и с обменяшками. Ардуша, орлиным взором лучника-каропуса, отмечал сие печальные события, раздумывая о том, что вслед за потоков воды и грязи в Фольмельфтейн идёт и волна ереси – в ломбардах никто не будет заниматься обнулением сообщений.

— А Создатели родились из языка, — глядя в упор на судью, отвешивала тем временем Притхима тяжелые слова в лицо запуганной судьи. — Всего лишь из языка. Из обычного, человеческого. А для побега использовали то, на чём и разговаривать-то невозможно.

— Претупрежтаю Вас, что Вы проявляете неуважение к моему клан… — попыталась защититься старуха от разгула культурной и теологической некорректности.

— А кланы твои знаешь зачем нужны? — Притхиму было не остановить. — Создатели подглядели у Предков, что таким персонажам, как ты, нужны не знания, и даже не деньги, а позиция в обществе. Поэтому когда экономика постепенно расширяется вниз по склону горы, климатический сдвиг только и ждёт, чтобы вернуть всё на место. В руки тех же кланов. Каждые пятьсот минут тринадцать дней. Знаешь зачем? Чтобы не нарушить контуры воспроизводства, вот зачем!

Все на судне передавали друг другу взгляды притворного удивления, как горячую картошку. На самом деле, никого ничто не удивляло. Хакон поскользнулся на рыбе и грохнулся на кровлю.

— А где все лодки из города? — спросил Жинго. — Почему так скучно на Реке?

— Они все были на уровне воды, внизу. Их снесло и перевернуло первым сильным приливом. Ты бы догадался пришвартовать свою лодку к чердаку, мой умный Жинго? Ты бы догадался, я знаю, — почти пропела Виргилия, сокрыв от всех догадку Ардушы о газе.

Пять цветных пузырей-шаров болтались над нелепым судном праздничной гирляндой. С берега их приветствовало всё больше и больше людей. Река постепенно расширялась, и слов было не расслышать. Притхима смеялась от радости больше и громче всех. Ардуша лишь улыбался, полностью растворившись в своём её обожании.

— Какие замечательные пузыри, — воскликнула Притхима. — Хакон! Ты будешь пузырь-суверен. Виргилия – ты мускул-пузырь! Судья – ты пузырь-якорь. Жинго – пузырь-маэстро…

Притхима запыхалась, она согнулась пополам. Ардуша вмиг оказался рядом с ней, взял её в охапку и усадил рядом с собой. Она отдышалась и сказала, в тишине:

— А давайте я вам лучше спою. Шюдра, подай мою шарманку, будь любезен. Дайте кто-нибудь апельсин.

* * *

Притхима открыла шарманку и, не тратя времени на разоргев и подготовку, начала играть. Она не крутила ручку шарманки. У шарманки не было ручки. Вместо этого, под крышкой её были гусли. Она пела и аккомпанировала. У Ардушы гусиная кожа крупными пятнами бегала по всей поверхности тела. Что-то творилось и немного над кожей. Но это уже после музыки. А во время исполнения он тела вообще не чувствовал. Искренне считал себя намного более хорошим, умным и возвышенным человеком, чем он есть.

— Зажигает свет, разгоняет тени, — сказал Хакон, когда Притхима закончила.

— Ого, — только и сказал Жинго.

— Эту мелодию… нельзя ли зашить в один из проволочных контуров вашей шарманки? — спросила судья, не выверяя формальности фраз, но и не перейдя на ты.

— Можно. Это моя музыка. — Притхима отвечает судье, а смотрит на Ардушу. Она знает, как она прекрасна. И знания этого не скрывает. Открытая крышка её инструмента гипнотирующе покачивается.

— Вы по закону толжны использовать при механическом воспроизветении свои лишь композиции? — продолжала спрашивать судья, заставляя всех присутствующих задуматься, что заставило юриста по образованию интересоваться законами.

— Отнюдь. — Притхима пожала плечами тем жестом, который присущ лишь хорошеньким девушкам. — Шарманка – не музыка. Вероломство. Разбазаривание образа в розницу. Но! У сходства мелодии из шарманки с истинным исполнением есть «хозяин». Не у мелодии есть хозяин, хотя и это тоже. У сходства! Подобия оригинала могут размножаться как грибы, спорами. Серии подобий не подвластны иерархии.

— Но телая вариации вынужтенно, вы кажтый раз расстаётесь со всё новыми порциями своей души, не так ли? — допытывалась судья.

— Ага. Поэтому создателю нельзя самому часто играть свою музыку, — сказала девушка. — А исполнение друзьям открывает новый аспект. Я вам показываю то, что не видел никто. Я вывожу на первый план «неслышимость». Даю осязаемый эквивалент. Но это такое особое осязание, которое позволяет кончикам ваших пальцев трогать себя внутри вашего тела. В таком исполнении, лишь друзьям, следует отказываться от абстрактной песни об абстрактном чём-то. Чьём-то. Предмет этих чувств должен быть реален. Только тогда явленное несуществующее сможет одолжить у существующего его форму.

— Если Созтатель упоминается в етинственном числе, не есть ли это скрытое признание того, что он таки пыл? — спросила судья. — И не могли бы Вы сыграть что-нипуть повеселее?

— Ты когда-нибудь слышал весёлые песенки, Жинго? — спросила Притхима, игнорируя судью.

— Доводилось, — ответил оптик.

— Значит, ты должен знать, каково это. Музыка призвана порождать восторг, щемящую в душе радость. Хорошо, может, «призвана» – формулировка слишком высокопарная. Но музыка может это. Точно может. Притом очно: как личный собеседник, создать ощущение внутри, исключительно. И в такой музыке нет места юмору. Никто не будет искать повода для смеха, чтобы похохотать сам с собой. Не тот жанр. Правильно построенный разговор или даже монолог априори смешнее. А где можно услышать весёлую песенку? Среди пьяных грузчиков к трактире. Юмор будет третьесортным. Мелодия и того хуже. Коллективная забава. Тьфу. Разве это музыка. Вот и с Создателем, и с Натурой – так же. Строго в единственном числе.

Притхима прилегла на колени Ардуше: «Что-то я устала». Никогда под страшным килем каропуса никто не… Он не стал продолжать мысль, чтобы не испортить её. Притхима шептала ему, а он слушал. Притхима шептала ему, а он всё слушал.

— Почему Шюдра? — спросил он лишь одну вещь.

— У меня был… человек, мой милый. Так вот, он очень смешно переворачивал буквами свою безнаказанность.

* * *

Берега выросли. Флювиальные процессы были когда-то грандиозны. Вниз по новой реке шло судно. Настоящее судно. Капитанам его мало было течения. Мало колёсной тяги от пяти педальных гребцов. У них нет мачт для фокъов, марселей и брамселей. У них вообще нет мачт. Это не мешало им взвить высоко в небо импровизированные бомъ-кливер, кливер и форъ-стеньги-стаксель. Они приказали двум матросам явить линями и собственными руками бизань-гафель. Как тонкая скорлупка от расщеплённого миндаля скользило судно по бурой реке. Только и мелькали ослепительно белые широкие штаны команды под тёмными бушлатами. Только и сверкали их бескозырки под окрики капитанов. Лишь два капитана в чёрном, с головы до пят, оставались неподвижны.

— Вот и свиделись, Эмма, — крикнул человек в чёрном.

— Это вы, Вороны? — узнала их Притхима. Она говорила негромко, но те, очевидно, её слышали: — Неужто падалью в мутном потоке пришли полакомиться?

— Мы. Но мы теперь Грачи, дорогая. Приходится заниматься социальной инженерией.