Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 11)
— Знаешь что, добрая Притхима. Я предлагаю действовать более прагматично. А вычурные философии я думаю оставить церковникам.
— Всецело разумно.
— Аномалия началась на водоразделе. Кто лучше контрабандистов знает, где границы текут неправильно? Мы пойдём и нанесём незваный визит клану контрабандистов, — Виргилия поднялась со стула, налила себе в стакан воды, поставила такой же перед Притхимой и выпила свой. Они одни связаны – пусть это лишь и слухи – с аномалиями водоразделов.
— Непризнанное Государство Шестой Реки, ты хотела сказать. Почему мы? Кто мы? — спросила Притхима, отпивая из стакана.
— Ты, я, Ардуша и Жинго. Я уйду во временное увольнение.
— Зачем это тебе, если ты будешь вне статуса?
— Любопытство, — ответила Виргилия, взяла тяжёлый свёрток с рапирой в руки и собралась уходить.
— А зачем это мне? Голова-то у тебя болит, — спокойно спросила Притхима.
— Тоже любопытство. И ты первый раз за всю беседу соврала, да и то – недосказанностью. Это ещё вопрос, у кого голова болит сильнее.
— Любопытство так любопытство, добрая Виргилия, — подарила Притхима своё согласие, поднимая шарманку. — Не будем и дальше портить воздух. Деньги и жирафы – на тебе.
Женщины вышли из комнаты. Обе с грузом, но обе – удовлетворённые.
~
Фрагмент 24. Инверсия религиозных смыслов
~
Притхима и Виргилия подходили к дому. Дознаватель вела Притхиму в своё жилище.
Вот мостовая, которая не может похвастаться ни ровностью, ни чистотой. Булыжники цвета пепла сожжённых писем соседствуют друг с другом с зазорами – как черепахи, греющиеся на солнышке. Вот стены домов, зашпаклеванные неряшливо, отражают свет неба Авертигуса в оттенках пряного молотого имбиря. Взгляд Виргилии метался по улице, как шмель над треснувшей тарой лавочника – летал-летал, да и сел в сладкую лужицу. Что-то позволило Виргилии, проснувшейся от автоматизма, увидеть свою привычную улицу такой, какой она могла бы быть. А, может быть, всегда и была. Вот дом её. Пожалуй, самый древний на всей улице. Единственный со странной трёхскатной крышей, вышедшей из моды пару веков назад. В кладке его нет одинаковых камней. Однако, прилегают они друг к другу плотнее некуда, скованные столетиями. Дом стоит на высоких сваях, сделанных из окаменевших стволов прототакситов. Впрочем, возможно лес из них рос здесь тогда, когда возвели здание. Крыльцо из-за этого излишне высокое. Излишне ли?
Ни понять, в чём возможное преимущество, ни проанализировать причины всей эпифании не удалось – на её крыльце сидел мальчишка лет двенадцати-тринадцати. Оборванец. Возле него стоял объёмный холщовый мешок. «Госпожа Вирги…». Виргилия не дала ему договорить, с опаской оглянулась по сторонам, открыла дверь и волнистым движением кисти втолкнула пацана внутрь. Только после этого она вежливо пригласила Притхиму, которая босяка проигнорировала, войти.
— Ну? Ты кто? Чего тебе? — не стала себя утруждать Виргилия фразами.
— Вот, — сказал парнишка, подавая мешок. — Я слыхал, госпожа Виргилия, вы обменяшками какими-то церковными интересовались с самого утра. Я для вас в богатых торговых рядах слямзил несколько. Аккурат на площади Двух Церквей.
Щуплое создание дышало редко и отчётливо пахло грязью улиц.
— Несколько? Да тут поди сотня, — она приоткрыла мешок и схватилась за голову: — Мне ни одной не надо! Кто ж тебя надоумил, горе ты беспризорное. Ладно. Сиди тут пока.
Виргилия сходила наверх, перекинулась там парой слов с оптиком Жинго и каропусом. Вернулась с тремя ярко оранжевыми апельсинами и двумя чёрными-чёрными кексами. Каждый размером с большой кулак. Притхима очень одобрительно посмотрела на этот набор. Затем Виргилия отдала гостинцы, закрыла входную дверь на навесной замок и приказала сорванцу ждать столько, сколько потребуется. Он не стал отнекиваться, а лишь спрятал чёрно-оранжевое в свои серые лохмотья.
Поднявшись вместе с Притхимой на второй этаж, Виргилия первым делом надрезала на свёртке с рапирой красные нити подтвердьждателя, спрятала обрезки в специальную шкатулку.
— Придётся отвлечься на срочное дело, прошу у всех прощения, — сказала Виргилия, стараясь не замечать кислую мину оптика Жинго. — Хорошо, что все уже знакомы.
Она подала свёрток Ардуше.
— Из рук в руки, — остановила её Притхима. Виргилия развернула ткань и передала рапиру наголо, из рук в руки.
* * *
Каропус сидел за столом вместе со всеми и умудрялся пожирать глазами Притхиму так, чтобы никто не видел, что он на неё глазеет. Впрочем, люди всегда – из вежливости – старались на него смотреть пореже. Рапира уютной планкой спокойствия лежала у него поперёк бедер. Притхима сидела как все – на стуле. Шарманка стояла в углу.
Виргилия поставила на стол большой поднос для фруктов и высыпала на него из мешка все обменяшки. Кучей. Механических приборчиков, по оценке каропуса, оказалось с полсотни. Может, больше. Многие из них были инкрустированы сверкающими камушками. Некоторые имели нетрадиционную форму.
Каропус лишь вполуха слушал, как Виргилия объясняет всем суть своего зачина с обменяшками, как она сокрушается, что мальчишка, ожидающий внизу, недопонял координатора. Впрочем, возможно он вовсе не из тех, кто сотрудничает с властями… «Возможно то, возможно это», — подумалось Ардуше.
Комната, освещённая присутствием Притхимы, казалась Ардуше гостеприимнее. Он всегда жил на первом этаже, где пол обычно земляной (как в его случае) или шахматно-каменный. Здесь он деревянный. Так уютней, хотя это и непрактично. Внутренняя откидная часть окна распространяется на всю фрамугу, а не только на форточку. Высокий и узкий очаг с пятью крупными вазами на каминной полке. Окно в квадратную клеточку, в ладошку величиной, со слегка различающимися цветами стекол. Пара картин. Одна из них не вполне обычная. На ней изображена девушка, занятая своим утренним туалетом, поэтому на картине шторка, которая, впрочем, наполовину сдвинута вбок…
— Вот так, не из неприязни к церковникам Отьства, а просто в качестве эксперимента, я уже весь день несу в город и округу слово Хакона Доброго, — закончила Виргилия рассказ о том, как она в добровольно-принудительном порядке подрядила городских оборванцев копировать незаметно текст Хакона на все обменяшки, до которых можно дотянуться. — Кто-то в течение дня уже перевёл на нормальный язык: «У Лорда и Зиждителя | Вселенной и всех душ | вкус к жизни вдруг похитили – даром что вездесущ».
— А в оригинале там что? — проворчал Жинго.
Виргилия вдруг смутилась:
— Представляете, — проговорила она, — я столько видела за весь день искажённых версий, что уже не припомню, как было в начале… А! На моей личной обменяшке остался оригинал.
И тут она не просто смутилась, но зарделась. Тем не менее, она достала из сумочки свой прибор. Ардуше и Притхиме стало очевидно, что это подарок оптика Жинго – на машинке была инкрустация в виде лучей и линз. Очевидно оптическая тематика.
— Ого, — сказал Жинго, рассматривая тринадцать пиктограмм стандартного тексто-штампа обменяшки. — «Бог-создатель» у него через смешивание введён.
Оптик с легкими щелчками провёл ногтём указательного пальца по квадратам с пиктограммами. Каропус взял у него прибор:
— Без «мочь/способность» и «крайнее-много» в предикате «субъект» никак не обойтись. Это факт, — сказал он. — А вот «родитель/воспроизводить» плюс «все» – это уже религиозное убеждение. То есть, не факт.
— Поэтому и стоит предикат усреднения. Раз уж не нашлось среди всех ста восьми существующих пиктограмм места «богу», тогда как «гравитация» – пожалуйста, хотя никто не знает толком, что это, — сказал Жинго, наблюдая как каропуса тянет покрутить роторы подбора символов – из такого чудного металла они сработаны. Но тот воздержался.
— Значит культурная традиция старше Мира, но моложе силы тяжести, только и всего, — сказала Притхима. — Виргилия, я правильно поняла, что твоя цель – пустить по городу ересь вообще, а не это пикто-мотто в частности?
Виргилия взяла в руки свой прибор, покрутила его, не трогая колесики смены пиктограмм, а потом с легким усилием проштамповала им первый попавшийся из кучи на столе. Надпись с её обменяшки перекочевала, естественно, на чужой прибор.
— И то, и другое. Привычное лицемерие, — показала Виргилия свою обменяшку, на которой был уже текст, который мигрировал с проштампованного приборчика, — церковная пропаганда…
— Чего ещё ожидать, — покачал головой Жинго, — основы пошатнулись, крысы забегали по углам. А вы и рады тыкать в них палёными тряпками.
У каропуса, как у деревенщины-в-душе, голова пухла от всех этих городских дел. Кто за кем бегает – непонятно. Сам он не поддерживал обычай обмена смыслами, хотя прибор у него, конечно, был. Мама подарила, когда была жива. Только с ней он и играл в пиктограммки.
Виргилия посмотрела на оптика Жинго с тем оттенком укоризны, который был припасён у неё исключительно для него – она почти прижала подбородок к шее, глядя из-под бровей.
— Я сейчас не об этом, Жинго. Пусть беспокоятся. Моя задача – не просто подлить масла в огонь, а сделать это эффективно. У Хакона Доброго хорошо сформулировано, а своих теологических идей у меня нет.
— Целых семь пиктограмм из тринадцати он потратил на слово «бог», — сказала Притхима. — С другой стороны, остальные шесть не лишены изящества.