Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 1)
Алексей Ощепков
Воз духа лжизни
Твёрдое тело Притхимы
Фрагмент 19. Беглая инерция: Ардуша сталкивается с непостижимым
~
Цель была далеко, на пределе полёта стрелы. Именно поэтому её было отлично видно. Послание, пролетевшее воздухом не менее полулиги, формально является почтовым отправлением. Если стрела войдет в дверь, письмо станет законным циркуляром между государствами, причём на выбор: иностранной депешей в местной политике или дипломатической нотой, направленной зарубеж. Тучная почва для будущих махинаций. Твёрдая, как скала, страховка для уже содеянного.
Тихо. Откуда-то сверху, с древесного листа, на самый кончик носа упала капля. Ардуша утираться не стал.
Если же мимо – он нарушит целостность границы. Государственный рубеж совпадает с фактическим водоразделом, а не с линией и вешками, которые может проставить на местности человек. Это превращает ландшафт в юридическую карту. Так завещали Создатели. И в данный момент физиология Ардушы, его способность попасть, являются актом политики. Ардуша знал цену своим выстрелам: в дверь – депеша, мимо – контрабанда.
Для надёжности, Ардуша относился к туману просто. Пережидал. Он сидел на скалистом гребне водораздела. Начал накрапывать дождь. Капля, упавшая на левый сапог, сейчас скатится в почву, доберется до ручья и уйдет в Великую реку его родной страны Иллюмирос, чтобы состариться в восточном море. Капля с правого сапога умрет в волнах западного моря, в дельте чужой реки Маристеи.
* * *
«Сапоги-то нынче какие разные, — подумал он. — Доселе не обращал на то внимания».
Укорив себя за витание в облаках, Ардуша прекратил рассматривать собственную обувь и поспешно обернул в промасленный холст лук длиною в человеческий рост. Дерево прецизионного оружия не прощает влаги. Выждав немного, оценив плотность воздуха справа и слева, Ардуша накрылся плащ-палаткой и принялся разматывать стрелу. Влажность изменила плотность воздуха, и баланс инструмента требовал корректировки. Спираль ствола старого дерева поддерживала спину.
Спина тоже оказалась не прочь принять форму дерева.
Он ослабил тончайшие вязки, удерживавшие обёрнутый вокруг древка пергамент. Письмо, предназначенное к отправке стрелой, распустилось спиралью. Теперь его следовало снять и заново плотно накрутить, сместив на пол фаланги к наконечнику стрелы. Неудобно, но по-другому – никак. Через несколько минут Ардуша, прикрыв глаза, ощупывал обеими руками вновь налаженную стрелу. Он касался её щекой, стараясь вдохнуть в точное изделие воздух, нужный для дальнего и меткого полёта сквозь враждебную стихию влаги.
Какое-то время он просто шевелил носком правого сапога. Вправо. Влево.
Вправо. Влево.
Дождь иссяк. Туман рассеялся. Ардуша достал подзорную трубу. В его прицеле был дом. Дверь солидная, широкая. Усадьбы на гребне водораздела – привилегия богатых крючкотворов, тех, кто умеет извлечь монету и политический капитал из географического казуса. «Нет конфуза – нет и опыта», — развлёк воодушевлённый окончанием ожидания Ардуш пробегавшего по стволу дерева огромного муравья. А потом отправил его щелчком пальца в полёт. Полёт был планирующим.
* * *
Ардуша, единственный живой представитель своего древнего Рода, изготовился к выстрелу. Его тело вместе с луком составило руну, достойную кисти каллиграфа. Во рту скопилась слюна – влага, чья юридическая принадлежность была неясна. Пришлось сглотнуть, так и не решив, в какое государство он этим плюнет. Тут вернулся муравей, и Ардуша ещё раз сглотнул от досады, что тот не появился раньше и не помог ему с выбором.
Пальцы разжались. По тетиве пробежала звуковая волна. Шелест родился и умер. Воздух звякнул. Ардуша выдохнул. Не было нужды проверять попадание: каропус высшего разряда Ардуша чувствовал великолепный выстрел кожей. Сегодня было великолепно. Но инструкция есть инструкция. Он поднял подзорную трубу.
Спазм скрутил живот. Стрела торчала в дереве. Не в двери. В дереве за пределами участка. Тревога парализовала. Ошибка каропуса – это не просто брак, это дипломатический скандал. Ардуша согнулся, глядя в землю. По камням ползли ручейки.
И тут он увидел невозможное. Вся вода текла в одну сторону. В сторону его страны. Вся до последней капли. В штиль.
Граница исчезла. Ардуша позавидовал ветру. Воздух мог пересекать гребень без пошлины. Бедный каропус был прибит к земле гравитацией и законом. Его дыхание стало контрабандой. Сами собой проговорились полушёпотом заученные ещё в школе слова из Свода Трёх Неизменных Формуляров: «Где хребты делят воды на право и лево, там таможня стоит – единственная для власти мзда…».
Вода, как и всё сущее, подчиняется тяжести – вниз. С не меньшей неизбежностью сила Кориоли толкает вещи вбок от оси Мира. Две силы, всегда две.
Тяжесть, очевидно, ещё живёт. Кориоль – уже нет.
Ардуша искал в своём теле реакции, намёка на головокружение. Ведь если ты с рожденья живёшь в хитром и упругом боковом ветре сущего, то внезапный штиль должен столкнуть некоторые элементалии твоего организма с пути. Но нет. Шаг его был твёрд. Возможно, стерильность равновесия – это результат страха, который вытер колебания своей безжалостной железной щёткой.
Событие не сломало Ардуше мыследействие, но сменило точку сборки восприятия, переместив его «Я» изнутри привычного черепа вовне. В первые минуты быть свидетелем самого себя было нестерпимо.
Ардуша хотел потереть переносицу, но понял, что не помнит, где у него лицо. Рука нашла нос, но трогал он тёплое чучело.
Его вырвало. Вырвало отсутствием и сегодняшнего завтрака, и вчерашнего ужина.
Вырвало самим собой.
Левое плечо стало тяжелее правого, как будто туда уселся тот, кто знает конец. Снаружи мир оказался честным, холодным и мертвым. Но Ардуша вовсе не выбирал честность! Ему не жалко было собственной головы, переставшей быть аквариумом, в котором плавал источник его взгляда. Ему не жалко было своего тела, которое стало вдруг костюмом, который носит кто-то другой. Зато, казалось ему, этот кто-то или что-то знает, как ходить сквозь огонь. Камни под ногами перестали быть камнями, переродившись в объекты типа «камень».
Он побежал по былому позвоночнику мира. Галька вылетала из-под сапог. Киль его груди разрезал воздух непривычно ровно, как наконечник быстрой стрелы. Все три стихии – твёрдая, жидкая и летучая – смутились и слились. Спирали древесных стволов встречались всё чаще. Он лавировал. Ступни его то и дело неправильно опирались на землю.
Ардуша, наконец, споткнулся так сильно, что счёл за благо перейти на шаг, ведь его гнал не сиюминутный долг, а всего лишь вечный ужас перед сломанной физикой. «По-ря-док», — сплюнул, наконец, он словом, потеравшим смысл.
Ему казалось: шаг влево – одна судьба, шаг вправо – другая. А у него не было воли для выбора. Он благодарил небо лишь за то, что сейчас не нужно решать, какой ноздрей дышать.
* * *
Ардуше нужен был реальный, живой свидетель. Свидетель – это «тот, кто видел». Понятие это – свидетель – постепенно приобретало в его голове форму, пока он спешил к усадьбе. Это было единственное строение на всей обширной пустоши, и была надежда найти внутри кого-то, кто мог бы [засвидетельствовать]. За двадцать семь лет жизни Ардушы, из которых он хорошо помнил двадцать один год, это был первый раз, когда ему пришлось выстроить этот когнитивный объект в конкретную семантическую, языковую форму. О, Предки добросовестные! Свидетель. Надо же. Ему нужен тот, который тоже видел. Невероятно! Обычно… да что обычно – всегда… всегда хватало [показаний], то есть простого указания на факт тем, кто говорит. Показал – увидел. А сейчас этого мало.
«Феноменология, юриспруденция, эпистемология, герменевтика, семиотика, проксемика», — бормотал он. Всё не то, всё не то.
Он двигался с востока на запад, и поэтому местность прогибалась под лучом его зрения максимально. То, что он видел, то место, которое являлось его целью, было ближе для взора, чем для его уже заплетающихся от усталости ног. Глаз обманывается в расстояниях, и многим не хватает целой жизни, чтобы научиться определять направление движения без зрения, ногами на ощупь. Однако тело и глаз лучника такого класса не проведёшь. Каропус и здесь ожидал подвоха от предавшей мир физики, но нет – земная твердь не подвела. Каропус собственными ногами убедился, что сгинула лишь Кориоль, инерция бокового смещения. Форма Великого Цилиндра земли не пострадала.
Обретя эту уверенность, Ардуша стал действовать спокойнее и рациональнее. Поэтому он решил ничего не делать.
Это тоже оказалось непросто.
Он уселся на засаженное топинамбурами поле. Он подумал, что мог бы пойти между рядками посадок, не тратя силы на постоянное преодоление кочек. Плавно изгибающиеся вдоль холма, аккуратно окученные заботливыми тяпками трудников линии повторяли, естественно, влияние Кориоли. «Теперь, когда Кориоль сгинула, можно делать вереницы растений прямыми, как луч света. О чудо, — мысль его крутилась наивной спиралью. — Что, теперь и стволы деревьев будут ровными как кровяная колбаса?» Пауза подействовала. Он встал, отряхнул со штанов комки почвы и продолжил путь.
Дуга поля увела его несколько в сторону, но он вскоре оказался на служебной фермерской тропе, которая быстро привела его к воротам усадьбы. Ардуша недолго помялся возле болтающегося на ветру линя колокольчика, с помощью которого можно было подозвать сторожа или иную прислугу, но звонить не стал. После определённых колебаний он решил усугубить профессиональную оплошность непопадания административным правонарушением. Ардуша отправился к дереву, в которое вонзилась бедолага-стрела, чтобы забрать послание.