Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 21)
Мы заходим в общую залу центрального здания, в левом переднем углу которой конторка приказчика. Тут же таверна. Это, пожалуй, первый раз, когда нам удаётся оценить работу «громилы». Взрослые мужики, коих в помещении было с десяток, старались не пересечься ни с кем из нас взглядами. Я, по предварительной договорённости с адептом, жестом якобы приказал ему оставаться внизу на дозоре, слева от выхода. Громила послушно принялся подпирать стенку, лениво поглядывая исподлобья на всех сразу и ни на кого в отдельности. Сам я иду наверх. А Штиглиц, конечно, остался торговаться насчёт скидки и ужина.
Пансо вскоре объявился. Вполне твёрдый. Он подтвердил, что Хотц отметил определенные документы и фолианты, как из реквизированного в коле, так и из одолженного у библиотекаря Ордена. Слуга сказал, что занесёт их нам после ужина, когда подыщет подходящую суму́. Я спросил, можно ли будет посмотреть, что ещё есть в сундуках интересного почитать, но он замялся, а после всё-таки отказал, сославшись на однозначный приказ хозяина. Я поинтересовался, что за народ тут, на что он ответил, что это настоящий проходной двор и логово разврата. Одних только игорных домов он насчитал более дюжины. Это на дворов полхилиады, от силы. Я заметил, что это последний большой причал на Великой реке по течению вниз, где почти всегда почти тепло. Ниже уже идут земли, где каждую зиму гибнут люди от холода. На том и расстались.
Гадешо сторговал нам просторную комнату за четыре тэллера в день, включая завтрак и ужин. Мы поднялись на второй этаж. Разведали выход к чёрному ходу, оценили работоспособность засова на внутренней поверхности двери. В комнате часть денег прикрепили на верхнюю поверхность одной из потолочных балок, для чего Штиглицу пришлось забраться мне на плечи. Я запустил воронов в комнату, подперев малую створку окна. Мы оставили поклажу, кроме жетонов, второй части денег и моего нательного оружия, и вышли из комнаты. Адепт предварительно разоблачился, надел свою обычную одежду, тоже вышел вместе с нами, но затем скользнул к чёрному ходу. Проходя по общей зале вдвоём с Гадешо, мы обменялись парой громких реплик, чтобы те, кто хотел видеть, увидели, что вышли лишь мы, а значит громила остался сторожить вещи.
Воссоединившись на соседней улице, мы отправились на мыльню. Цена за вход была та же, что и в городе – это часть пост-имперской социальной политики, хотя и не совсем твёрдо преследуемая. Погрязнее, за те же деньги. Но зато набережная. Хорошо.
Серп бухточки даёт приют десяткам небольших домов в два-три этажа. Белые параллелепипеды из камня под штукатуркой. Почти все крыши тоже белые. Штиглиц сказал, что он не знает, чем так красят. Я тем более не знаю. Кое-где на вторых этажах надстроены деревянные террасы. Видимо, на каком-то этапе спрос на дома в этом квартале сильно поднялся, стало выгодно расширяться таким трудоёмким способом. Смена цвета воды идёт уступами: от болотно-зелёного у пристаней к тёмно-синему в глубине бухты. Хотя река в основном течении относительно мутная, тут вода приветливая и весёлая. Лодки дынными дольками, еле покачиваясь, стоят на смехотворно тонких привязях. Судя по низким пристаням, волн тут не бывает. Чайки летают по спиралям друг за другом словно муравьи. Доминирует здесь небо почему-то, а не река. Возможно, это связано с тем, что высокие скалы сторожевых островов видны из любой точки форта.
Мы сидим в водной чаше по шеи в воде, предаваясь каждый своим мыслям. Я хотел было поднять тему бомбардировки, но Штиглиц опередил меня с репликой:
– В Нижнем свой диалект, заметили? – спросил он в повествовательном тоне. – Произношение и лексемы те же, что и в Фольмельфтейне, но баланс между категориями иной. Мы в Академии привыкли считать, что основное назначение языка – это передача информации. Однако, судя по тому, что мне уже пришлось услышать в разговорах местных, они отдают предпочтение, в основном, побудительным речевым актам.
– Этого разве не коротко для бытия? – засомневался адепт.
– Видимо, хватает. Они разделяют реплики на два типа: приказы, требующие ответа или реакции, и те, которые таковых не требуют. Так выстроена система социализации. Если детей с раннего возраста учить правильно выполнять свои роли и определять, кто является источником власти, проблем, наверное, не возникает.
Я прикорнул. Вернул меня в реальность Гадешо, ткнув в плечо и указав кивком подбородка на мою, видимо, птицу, кружащую над мыльней. Мою, конечно. Зачем тут виться обычному ворону. Я немедленно попытался воскресить испытанное на поляне ощущение и… получилось! Второй ворон, чьими глазами я сейчас видел, кружил над зданием, стоящем в паре кварталов от «Сизого лебедя». Взгляд его был устремлён на открытое окно в одной из комнат третьего этажа. Некий неизвестный мне индивид держит у глаза подзорную трубу, направленную в сторону нашего открытого окна. В Академии изысканий нас учили, что сначала нужно проранжировать все возможные варианты действий по степени сложности исполнения, а потом выбрать тот, который приносит максимум информации, но не превышает восьми баллов трудности по десятибалльной шкале. Поэтому я сделал следующее. Я захотел, будучи одним из воронов, чтобы второй второй принял от меня послание с приказом: спикировать по касательной прямо на подзорную трубу, а затем взмыть в небо и скрыться. Убедившись, что приказ начинает исполняться, я завис чуть выше уровня подоконника, чтобы видеть всю комнату. Получив по трубе удар вороном, индивид вскрикнул, что тут же привлекло всех обитателей комнаты к окну. Трое. Лица зафиксированы.
– Эй, магистр Жеушо, вы сами просили, – с усилием нашёптывает мне Штиглиц, вытрясая меня из транса. Он симметрично воздел ладони в упрашивающем «супплиццо»: – Вы с открытыми-то глазами не засыпайте в следующий раз.
Я пояснил ситуацию: как с неизвестными шпиками, так и с воронами. Наружное наблюдение за собой мы однозначно связали с Хотцем. За ним определённо следили, поэтому нам просто ‘сели на хвост’ на пути от дознавателя до постоялого двора. Ничего ценного наш анализ дать не мог: мы и дознавателя-то ещё толком не знаем, что уж говорить о тех, кто потенциально мог бы за ним следить. А факт возможности управления движениями внешней коммуникацией, хотя бы и грубо, возбудил нас безмерно. Перехват потока зрения, шутка ли!
– Со зрением есть пара сложностей. Вернее, одна сложность и одна системная проблема, – поведал я. – Расстояния оценивать не получается. Иная совсем перспектива. Научиться, почти уверен, можно. А вот надписи вообще не читаются. У тех шпиков были нагрудные нашивки, но я увидел лишь несуществующие в абеве́ге символы. Я их даже запомнить не смог. Похоже на письмена, которые видишь во сне. Вроде и текст, но прочесть не можешь.
– Значит, вы не зрение перехватываете, а области сознания. Птица не читает, поэтому её мозг символы достраивает как попало, – рассудил Штиглиц. Я согласился с ним.
– Исправить это нереально, это ясно, – сказал я, – во́рона грамоте не обучить. Другой, смежный вопрос: а можно ли как-то обратиться, скажем, к его, или её, я до сих пор не знаю, чувству магнитного поля? В том сознании оно должно быть. Проблема в том, что я не знаю, с какого конца подступиться, за какую ниточку дергать.
– Не вижу подобной перспективы, – покачал головой Гадешо.
– Тогда как бомбардировку провели? – задал я вопрос о ситуации, противоречащий такой картине мира. Я пояснил, что облачность была непроглядная, высота полёта солидная, точно выше нижнего края облаков, а попадание – точное. Других целей там не было. Это не могло быть случайностью. Значит, пользовались не зрением, иным органом чувств. Ну, или управлял фамильярном не индивид типа нас, что ещё невероятнее, а тот, у кого такой иной орган чувств был от природы.
Штиглиц задумался:
– Мыслим сценарий, когда управляющий фамильярном способен точно сопоставить последовательный набор усилий, передаваемых на мышцы, с тем расстоянием, которое фамильяр пролетит.
– Мы сами-то ходим так, что ваш сценарий далёк из исполнимости даже в своём теле.
– Да. Вынужден согласиться, – ответил Штиглиц.
Тимотеус предложил вариант:
– А что, братцы, если такая балерина: не два кольца сцепились, а длиннее цепочка. Не индивид и фамильяр, а мудрёней.
Я потёр подбородок двумя пальцами.
Адепт считает, что главная загадка в том, что это за зверь такой, который может пудовую бомбу удержать и поднять. Такие крупные летающие животные в древности имели, скорее всего, механику полёта, в наше время используемую летучими мышами. Перепонки, не перья. Совершенно иная концепция формирования рабочей плоскости крыла. Разумно предположить, что злоумышленники нашли кого-то, в чьем распоряжении долгое время была летучая мышь в качестве фамильяра. Индивида этого умертвили, и уже его́ использовали, подобно несчастной Адели, для создания новой связи с крупным доисторическим животным. Невесть откуда взявшимся, но это другой вопрос.
– Великолепно, – говорю, – этого более чем достаточно, чтобы убедить Хотца в компетентности нашей команды. Это е́го дело передать наводку вверх по служебной цепочке. Власти, я могу предположить, будут искать среди тех, кто хотел и мог пытаться спровоцировать военный конфликт с Волкариумом, который, скорее всего, напрямую непричастен. Мы кардинально сузим им полосу поисков.