Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 14)
– Тутока ни у кого нету, – зачем-то переключается в режим лихой придурковатости трудник.
– Игрок? – маэстро кивает в сторону ипподрома. В озарении, брови его сбежали под то место, где должна была быть чёлка.
– Апирия, барин, – жмёт плечами Пансо.
– Отлично. С нами поедешь. Десять тэллеров в селену жалованья. Веди к наставнику, выкуплю тебя, – не предполагающим возражения тоном говорит Хотц. Потом, мне:
– Хотя… это под Вас поручение, коллега. Узнайте, пожалуйста, сумму и возвращайтесь, – имея, очевидно, в виду, что с безликим Пансо отпустят много проще.
– Наоборот дешевле выйдет, – предполагаю я, – да и балахон унесли только что.
– И то верно, – соглашается маэстро. Они с трудником исчезают в основном здании монастыря. Я доедаю и отправляюсь исследовать колу.
Пока служка побежал за ключами от нужных ворот, я обдумываю природу необыкновенной проницательности Хотца. Это я́ знал, что Пансо должен был получить в нос от двух сослуживцев, по меньшей мере. За необоснованное обвинение на почве моих поддельных кляуз. За пахнущие доверительностью отношения с органами изысканий и дознания. Обыватели отнюдь не симпатизируют ни обычным «плащам» с околоточных управлений, ни аспирантам Академии. Но как мог Хо́тц так живо угадать, что житья тут труднику нет и не будет? Другая странность: с чего вдруг такое доверие ко мне? И вновь: где его слуга и подручные? Про пренебрежение служебными процедурами я его точно спрашивать не собираюсь, а вот про остальное… Пожалуй, промолчу пока. Есть множество сказанных мной реплик, о которых я сожалел, и нет ни одного случая, когда бы я промолчал, а потом сокрушался.
В коле́ я ничего не нашел. Ни сумок, ни документов, ни скрытых полостей. На три раза всё облазал. На крышу сверху посмотрел, под днище заполз – тщетно. Подошёл Хотц и тоже обстучал весь корпус. Впрочем, без усердия.
– Слишком просто было бы, – приступает он к осмотру треугольных шасси. – Вот это лепо! Что внутри этих цилиндров, брат Плата?
Внимание дознавателя привлекли восемь одинаковых толстых труб, запаянных с обоих концов и прикрепленных враспор между соо́сиями и основанием рессор.
– Воздух тама, господин, – отвечает Пансо, окончательно включив подобострастного дурака. – Когда рессора разгибается апосля ухаба, эти штукенции не дают откату ударить чрез меру. Посему оси восполняют высоту понемножечку. Вот дырдочки видите, махонькие? Воздух асквозя ихь сочится, тягуче-тягуче.
– Ага, – дознаватель стучит по одному из цилиндров костяшкой пальца, – вот эту разбирай.
Через час перед нами лежит ворох скрученных в рулоны документов, выуженных из всех восьми механизмов.
– Смело брошенные якоря… – Пансо расширил свой жизненный опыт.
Я снял мерку куском линя и отправил одного из послушников в лавку за небольшим сундуком. Закрыв покамест бумаги и пергаменты в коле, мы вернулись к столу во дворе, чтобы пропустить по чашечке.
– Там почти всё на языке Предков, маэстро. Вы в столицу повезёте переводить?
– Здесь просмотрю. Следующая зацепка нужна, и быстро. Сам же видишь, всё вразнос пошло, – неожиданно перешёл он на ты в одностороннем порядке.
– Вы знаете языки Предков?
– Нет. Но у меня есть механический вычислитель, – говорит дознаватель как нечто само собой разумеющееся.
– А при чём здесь арифметика? – выставляю себя неучем я.
– «Предки» не есть фигура речи, наша цивилизация наследует их наработки.
Дознаватель поясняет, а я, на всякий случай протоколирую.
– У вычислителя, правда, всего шестнадцать сотен сочетаний кнопок под слова. Если слова нет, нажимаешь специальную клавишу, оно пустышку вставляет, – дополняет он.
– Не лучше ли осознанный переводчик? У меня вот товарищ может, например, – рекламирую я соратника.
– Лучше. И не только по той причине, которую ты, скорее всего, имеешь в виду. Многие знания о мире можно получать не напрямую с помощью чувств, а посредством языка. У незрячих индивидов ассоциации с цветами – красный как тёплый, синий как холодный, жёлтый как зрелый и подобное – примерно такие же, как у зрячих. Но ведь они же могли получить их только понаслышке! Похожие результаты можно получить и семантическими векторами, особенно по художественным текстам, но осознающий переводчик обеспечит доступ в дополнительные измерения смыслов.
– И?
– Что́ «и»?
– Наймите его, – говорю. Дознаватель задумался.
Мы еще немного говорим об особенностях речи Предков. Я хвастаюсь своими недавно приобретёнными познаниями. Приносят сундук, я аккуратно складываю в него всё добытое при обыске колы́ – поиграем в сундо́ку, усмехаюсь. Вернули и балахон.
– Друг твой, говоришь? Контракт три селены. Сумму обговорю с ним без посредников. Завтра приводи с утра… Ну что, по домам? Автомедон у нас теперь есть, кстати. Выкупил я Пансо, в качестве слуги на неопределённый срок. И пару лошадей у настоятеля купил.
– А повозка? – я порадовался такой расторопности дознавателя.
– Реквизирую пулестойкую. То есть, получается, ты́ реквизируешь, в рамках изыскания. Лошадей тоже ты купил, если по бумагам. Всё, едем! Сначала завозим меня с документами, потом тебя. Поможешь мне сундук занести, не хочу портье просить. Да и переодеться нужно. Пансо ко мне в гостиницу вернётся потом, я там стойло пока арендую. А, подожди, Пансо пошёл за своими вещами, я ему дал полчаса. Наливай пока.
– Мы по месту жительства белобрысого обыск не будем делать? Что с подельницами при подпиливании?
– Нет. Там всё постыло уже, к бабке не ходи. Да и ордер оформлять – не хухра-мухра. Коли б здесь ничего не нашли, я б озаботился. А теперь уже конец мороке. Подельницы… Завтра решим.
Мы неплохо посидели в вечерней прохладе. Хотц не в настроении обсуждать, какие именно документы Предков заставили белобрысого пойти на грабёж в других кантонах Конфедерации. Пообещал ввести в курс дела прямо с утра. Пансо вернулся с небольшим опозданием, и мы, уже прилично подзабытые, грузимся в колу. Попытавшемуся было преградить нам дорогу сослуживцу он грубо кинул «больше никогда не переживай; просто доедай и домывай». Мы выехали за ворота.
⁂
Предки добросовестные! Как же мягко она едет. Как тихо внутри. Хотц задремал. Я в тишине смотрю в открытый ставень окошка, немного отодвинув изящную чёрную шторку. Небо у горизонта радует предвечерними цветами, а над городом собрались низкие, но белые облака. Сочетание лучей и теней празднуют вместе со мной чувство роскоши. Фру-фру.
Вот я еду, вчерашний без пяти минут нищий, на лучшей, пожалуй, повозке в городе. Я испытываю новые ощущения. Уже ощу́щенное тут же уходит в небытие, оставляя мне толики радости. Радости, но не счастья. А счастье рождается от предвосхищения ещё более нового. Того, что будет ещё шире и неожиданней. Того, что намекнёт на громадность мира. Но счастье прозрачно, невесомо, нематериально. А вот радость прочна. Я потребляю эту радость. И обязательно за чей-то счёт. Откуда-то взялось золото, из которого взялась моя еда. Откуда-то взялась кола, которая позволяет мне сейчас вносить изменения в мир. На каждый шаг в мироздании нужна энергия. Самому мирозданию на каждый его шаг тоже нужна энергия. Ученые говорят, что однажды приданная вещи скорость, останется с ним навечно, если её не отбирать трением, тяготением, излучением. Но я не могу в это поверить. Ничто не происходит просто так. Каждый удар сердца мира съедает у мира его золото, его волю. Можно ли обратиться к изначальному источнику вообще всей энергии? У него нет, наверное, разума, в нашем понимании, но точно есть процедуры. И у нас, у каждого из нас есть процедуры. И все мы в них плещемся, с желанием, невзирая на их, порой, убогость. Самоубийц мало. Процедурами могли бы с истоком всего сущего побеседовать, даже если нет совместимых тем для разговора. Да и слов нет. Но как обратиться? А я бы поспрашивал. Откуда столько силы, что может крутиться небесный свод? А он правда крутится? Почему магнит притягивает, и притягивает, и притягивает? Когда он устанет? Как в случайной среде может возникнуть, а тем более сохраниться, такое хитросплетение жизни? Неужели всё живое, что самовосстанавливается или воспроизводится, более «динамически стабильно», чем инертное или неживое, потому что живое существо или его потомство будет существовать и в будущем, в то время как все неживое деградирует со временем, поддаваясь случайности. Но если всё зависит от наступления будущего, то кто сдвигает гигантскую стрелку вселенских часов? Зачем, ради чего, под чьим воздействием ей вообще двигаться? Почему жизнь числелюбива? Почему её стабильность зависит от роста, выздоровления или размножения, а шаги времени должны случаться, чтобы поддерживать эти важнейшие функции? Соображение: вселенная – это относительно краткий миг слома, перехода между фазовыми состояниями. От естественного к естественному. Проездом через не вполне естественное, без остановки на уборную. Поэтому у нас так много странных, несимметричных, неравновесных явлений. Должно ли так быть? Может и нет, но в момент «слома, длинно увиденного изнутри самого слома» – вполне. Как именно мне отказаться от причитающегося мне прогресса? Как мне зафиксировать этот момент триумфа, в этой чудесной коле, не соскользнув опять в утомительную динамику завсегда́шнего?