Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 16)

⁂

К началу ночи я отрефлексировал, что обелиск с оскверненной тосой да взвинченные цены были финальными штрихами. Готовая картина измены, заговора и последующего бунта уже подсыхала свежим маслом. А спиленный символ веры – лишь подпись злодея в нижнем правом углу. Десвеладо запоздалого осознания не давало мне уснуть; я лежал без сна, погружённый не в мысли, но в беспокойство. Впервые я пожалел, что окна комнаты не выходят в город: тогда бы я смог высовываться из окна время от времени и проверять, не блеснёт ли свет свечи сквозь ставни Штиглица. Я сразу по приезду засунул в щель под его притолокой записку, чтобы он, не откладывая, шёл ко мне. Я очень надеялся, что в городе его задержала лишь хозяйственность, что он собирает долги и закупает припасы. Но хватку икцуарпо́ка это не ослабило.

– Оборона провалена, фронт проходит по восточной части города, – наконец-то вваливается в комнату Гадешо. – А где Бозейдо?

– Мародёрствует, – предполагаю я.

– Ну прям, – не соглашается Штиглиц. – Выкладывай: что надумал?

– Мы выдвигаемся в Нижний форт, под моей эгидой, – заявляю я, без тени лишнего пафоса.

Товарищ раскурил трубку, лёгким умелым прыжком спиной вперёд сел в оконный проём и задымил в щель меж деревянными створками. Я излагаю ему квинтэссенцию прошедших двух дней, умолчав пока о некоторых излишне криминальных деталях, вроде убийств и съёмной десницы.

– И как же мы заберём Паскхаля? – Штиглиц не потерял в хаосе дня свою сноровку метить с ходу в суть: – Там, ближе к центру города, форменное запределье. Я и трети долгов не собрал, пришлось включить благоразумие. Хоть закупиться успел. Вяленого мяса взял, сухарей, кураги, овощей, яблок, орехов.

Адепт сам ответил на этот вопрос, заявив с порога: «Еле уговорил вашу тётку Клаудо впустить; религиозна, но тупая древесина».

– Подожгли дом Ордена, – продолжает он. – Вот, только и спас что «костюм громилы». И шестьдесят тэллеров. На том всё. Со здания вся выгода – сейчас погреться, чтобы зимой не мерзнуть.

– Записку мою не получил? – спрашиваю я.

– Что за громила?

– Не получимши. – Адепт самодовольно раскладывает на полу фрагменты толстенной искусственной кожи: – Ну я и лосина~

– Дела-а, – присвистнул Штиглиц, когда через несколько минут Тимотеус полностью облачился. – Удобно?

– А то. Я рулю эпохою, – обхлопывает себя Тимотеус и так, и сяк. Улыбается: – Бью себя и охаю.

Встал вопрос с одеждой: такого размера не найти. «Голый» он был скорее комичен, нежели страшен. Расставить пустотами из постельных полотен? Страх некоторых иррационален для других, а для третьих стал бы лишь источником дополнительной агрессии. Как нам сработать универсально страшную форму? Как обращаться напрямую к страху, минуя его носителя?

– Пончо, – выдал гениальное Штиглиц. – Просто дыра под голову в полотне. Тепло дополнительное не нужно. И ручищи на виду, что и требовалось. Относительно малая голова усугубляет эффект. Ещё бы впопад: серный порошок и фтор, да бычий пузырь за спину.

Штиглиц поясняет, что, вдыхая газ, получающийся при нагревании серы в присутствии фтора, можно получить замогильный голос. На несколько сказанных мыслей с каждого вздоха, но если выпестовать театральный образ лапидарности, может сработать. Особенно вкупе с неестественной для такого грузного на вид тела стремительностью.

Закусывая тем, чем удалось разжиться Штиглицу, мы сооружаем пончо, вводим попутно адепта в курс дел. Оппонирую затее Тима нанести на спину и грудь по крупному символу веры, знаку ⱓ. Тот непреклонен. Начертали, свекольным соком. Денег у нас на троих, с учётом моих недавних трофеев, 356 тэллеров. Из оружия – только моё. Три единицы на мне плюс пять ручных пороховых бомб из тайника в гнезде. Еда, разные бытовые и походные принадлежности, одежда. На три поняги разместится, но у нас одна – моя.

Явился Бозейдо, в безмятежном для такого дня состоянии духа. Он в позитивном ключе присоединяется к мозговому штурму насчёт поняг и высказывает предположение, что у тёти Клаудо припрятаны десятки стандартных аспирантских ранцев. Их выдавали бесплатно в рамках мутных правил, которые никто не пытался прояснить, так как ходить с такими ранцами не престижно. Ранец небольшой, но если сбить батареей штук по шесть, получится что-то вроде экспедиционного рюкзака. Гадешо с Тимотеусом решают опробовать на тётке действенность костюма. По сценарию, адепт лаконично требует дюжину ранцев, на нужды Ордена, а Гадешо поддерживает нитью-другой лжизни. Гадешо вызвался для такого случая нагреть в подвале немного серы в присутствии фтора, чтобы надуть в бурдюк говорильного газа. Я спросил, не ерундой ли они занимаются, на что Штиглиц сказал, что всё остальное в нашей жизни ровно того же качества бессмыслица. Вопрос: зачем Бозейдо до этого момента хранил у себя серу и фтор? Когда к кому-то накапливается много вопросов, проще не задавать ни одного.

Через некоторое время, адепт с Гадешо, зарядившись серо-фтором, уходят за ранцами. Мы с соседом остаёмся вдвоём. Сидим в ставших родными стенах красного кирпича в самодельных креслах. Бозейдо достал из сундука бутылку, наливает, не спрашивая, на три перста. Сделав друг другу салют стаканами, мы неспешно пьём. Главным действующим лицом в этой сцене стало время. Мы не противимся.

– Рекрутом не загребут? – спрашиваю. Он неоднозначно кивнул, не отрывая взгляда от стакана. Отвечает, что сомневается насчёт призыва в армию, и что ему идти некуда, в любом случае. Если б он был не Бозейдо, я б может и взял его с собой, наобум. А так – неясно, на какую реакцию Хотца можно нарваться, если они родственники. Да и не симпатизирую я соседу настолько – порыв мимолетен, сожаления вечны.

– Через окно будете уходить? – спрашивает он утвердительно. – В ворота не пройдёте уже, даже утром, после часа отворения. В Маристею вам надо. Там каменные баржи заливать настропалились.

– Про ворона тоже знаешь? – я не сомневаюсь, что пара воронов отправится со мной. Я люблю засыпать под пустые мечтания, что научусь видеть их глазами. Я и бомбы то купил на чёрном рынке в эдаком беспочвенном угаре, что смогу научить воронов скидывать их по моему приказу. Ничего не получилось, конечно.

– Это относительно несложно устроить, – неожиданно говорит Бозейдо. – Дай мне к ворону прикоснуться, так я смогу инструкцию сделать.

Почему нет? Да ещё в такой вечер. Я оборачиваю руку полотенцем, всползаю на окно, свищу, тянусь к гнезду и даю ворону время ответить на приглашение. После этого осторожно вношу птицу внутрь комнаты, охранительно прикрывая его голову второй рукой. Бозейдо изловчился и прикоснулся к лапке. Этого хватило, чтобы птица вспорхнула и вылетела в окно. Но и соседу этого тоже оказалось достаточно. Он довольно споро пишет на листке символов сто-двести и передаёт мне:

– Это код связи. Его с тобой. Теперь нужно предоставить ворону совместимый с тобой источник автономности в мире. Ты не можешь общаться с птицей, ей нужен «переходник». Для этого используется так называемая синекдоха. Надо убить кого-нибудь, подобного нам индивида; а с помощью кода замкнуть связи.

– Как замкнуть связи? – избегаю я понятия «убить».

– Окружи труп жертвы линией, без разрывов, замкнутой.

– Дай угадаю: пентаграммой?

Он сделал три рубящих движения ладонью, тыльной стороной вверх, на уровне пояса: «отвергаю!».

– Избежим пошлости, ради Предков. Любой линией. Важно лишь, чтобы в терминах топологического пространства связность была равна единице.

– Ты чернознатец, что ли? – начинаю я приходить в себя.

– Скорее, судья. Чернознатец теперь ты. Я тебе кусок кода дал? Дал. Ну вот, – отвечает Бозейдо.

– И как, кровью писать? – пилюлей сарказма оставляю себе лазейку на случай, если сосед затеял розыгрыш.

– Чем угодно; разборчиво, гарантируя однозначность символов. Пишут, бывает, кровью, не без этого, но лишь потому, что под рукой ничего другого не оказывается. Как закончишь, скинь внутрь фигуры одну линию лжизни, можно самую тонкую, завалящую. И всё. Надо лишь успеть, пока дух отходит. – Нет, он не шутит.

– Спасибо.

– За что?

– За помощь, – говорю.

– А, – кривится, – помогаю, но без сострадания.

Он прикрыл глаза ладонью в жесте «пуде́т». Ага, стыдно ему, так я и поверил.

– Понятно. Я тоже когда наказываю, – говорю, – то без ненависти.

– Но это ложь!

– Лгу, но без желания обмануть, – парирую я.

Он отмахивается:

– Да, и ещё имей в виду: постепенно автономный узел жертвы развеется, когда резерв, выделенный на неё при жизни, сольётся. Нужна будет новая жертва. Какой расход тел во времени – не спрашивай. Я теоретически твёрдо знаю, что нужно. Не практик.

Гадешо с Тимотеусом триумфально вернулись с охапкой ранцев, пока мы с Бозейдо деловито обсуждали, кого грохнуть, не выходя из башни. По всему выходило, что нужно опять идти к кастелянше.

Решили отдыхать до предрассветного часа. Оставался один трёхчасовой цикл забытья. Адепт трижды произнёс молитву: – «Аще не будет Предков, не постигнем ни хождения, ни движения, аки должно. Без святой памяти и живыя веры, не изречём и фразы без сердечной печали. Яко же без Создателей – пределы дозволенного потщим и смертию от скуки погибнем». – И мы отошли ко сну.

⁂

Когда спим, с кем мы разговариваем во сне? Кто говорит от нашего имени? Что есть источник вальдáйнзамкайта, чувства спокойного уединения в лесу, осознание связи с природой и умиротворения вдали от суеты? Как мой сосед-малефик смог быть в яви, как во сне? Какой нитью лжизни и на чьём удиле сменили сияние моего жетона? В репликах, которые мы видим в снах, есть симуляция интенциональности: когда мы проживаем сквозь такую потустороннюю фразу, нам кажется, что намерение в ней есть, но на самом деле фраза не определена никаким индивидуальным опытом, о ней нельзя сказать, что она сказана “о чем-то”, в ней нет этого свойства. Но наша интенциональность спящего слушателя всегда есть. Это диалог с языком как таковым, помимо личности. Там никого нет! Но есть что-то, что с нами разговаривает. Обычно, через один-два удара сердца после пробуждения, сны испаряются бесследно. Но сегодня, покидая забытье со скандалом, под толчками будившего меня Бозейдо, я почему-то всё запомнил в постоянной своей памяти, несмотря на крайнюю сумбурность и безинтенциона́льность фраз.