Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 13)

– Надевайте маску и балахон, магистр. И жетон свой перецепи́те мне на шляпу, пожалуйста. И камзол Ваш, будьте любезны. Надеюсь, это Вас не обременит. Немного профессиональной вавилонщины не повредит. Говорить буду я, Вы просто будьте рядом. Хотя, я вижу, с арсеналом нитей у Вас полный порядок. Тем не менее, сегодня поработаю я. Тем более, что Вы ещё не в курсе дела. По пути расскажу. Жертва ваша – вовсе не жертва. Это подозреваемый. В моих глазах – преступник, хотя он уже определённо обессужен.

⁂

Мы выходим на улицу и шагаем к монастырю. В торговых рядах, мимо которых мы двигаемся, творится что-то неладное. Вместо спокойных наветов и торга слышен гул недовольных голосов. Кто-то выкрикивает: «Хельфетическая Конфедерация Иллюмироса». Полное формальное название государства. С неясной целью. На площади – ветер перемен. Гвалт. Спех. Некоторые скрывают лица. Я гляжу на толпу, мы ускоряем шаг. Пикой посещает меня предчувствие. Годами осторожности взращенное подсознание увидело в толпе чьё-то поползновение. Я встаю как вкопанный, удерживаю Хотценплоца. Камень пролетает мимо. Не подобные ли сложности решил мой начальник циркумвентировать переодеванием? Мы поспешно сворачиваем в первый же проулок, выходим на параллельную улицу, высматриваем извозчика. Несколько минут едем молча в закрытой повозке, созерцая каждый в своё окошко, из-за шторок.

– Плащей-то сколько, плащей, – маэстро использует для обозначения служителей правопорядка просторечное определение. Нелицеприятное. Душа нараспашку, врань святая; а вдруг я стукач.

– Маэстро Хотценплоц, как Вы думаете, кто-то провоцирует инфляцию и беспорядки? – спрашиваю.

– Можно просто Хотц. Да, так и думаю. Давайте я Вам вкратце изложу суть дознания, с которым я прибыл в Фольмельфтейн.

Он курсивом рассказывает, что белобрысый замечен уже в трёх кантонах, каждый раз на краже, один раз с разбоем, документов о Предках и инкунабул. Несмотря на улики, задержать не удалось ввиду неоспоримых алиби.

– Недавно моему ведомству7 стало известно о, назовём это так, тайном маркетплаце, где продаются и покупаются сведения, позволяющие вести политические интриги вокруг вопроса с каменным кораблестроением. – Хотц смотрит на меня.

– Так это не утка? – я наклонил голову вбок, чуть приподняв подбородок.

– Нет, судя по многому. По всему миру есть силы, которые «за», и те, которые «против». Через доверенных коллег проходило еще несколько дознаний, сопряжённых с ‘маркетплацом’. И там тоже шлейфом тянулись вторичные инциденты. Именно в этом аспекте дело вашей жертвы – особенное. Обычно быстро становится очевидным, на чью из двух противодействующих мельниц льётся вода в каждом конкретном случае.

– Такие простецкие интриги? – сомневаюсь я.

– Первичные интриги замысловаты; маркетплац на то и нужен, чтобы отфильтровать профанов и неумех. Но вот плоды – простые. Кто-то обязательно пытается противодействовать после того, как тетива спущена. И этот кто-то уже не может скрыть свою политическую принадлежность. В каждом деле преследователи, воздаятели, репрессоры всех мастей – из одного лагеря. В нашем дознании – враги у исполнителей заказа обнаружились с обеих сторон.

– Как же он тогда осмелился публичную лекцию провести вчера?

– Вопрос… – мы уже подъезжаем, но он высовывается в переднее окошко и подаёт мелкую монету вознице с просьбой сделать три круга по близлежащему кварталу. – Хотя относительно самой лекции сомнений капля. Это следующий заказ, с того же маркетплаца. И на простую отвагу я и гроша не поставлю.

– Какие силы за, какие против, по Вашим наблюдениям? – спрашиваю я.

– Зависит от принадлежности к кланам и тайным обществам. Государства, ведомства, религиозные организации не имеют позиции, за исключением, пожалуй, Ордена. Там твёрдо против. Номенклатура Волкариума, в основном, против. А в остальном – кто в лес, кто по дрова. Надо знать, кто в каких родах и клубах состоит, кто куда вхож – тогда можно вывод сделать предварительный. Предварительный! Потому как есть и отщепенцы. Уж больно щепетильный вопрос.

– И как же так получилось, что при такой всеобщей заинтересованности до сих пор непонятно, в чем суть раздора?

– На начальство все ориентируются. А начальство само не знает. Все реплики на тему – без сущностной табурет-ноги проходят, выражаясь по-школярски. Куча нитей уходит, чтобы просто разговор начать. Большинство экономит и плывёт по течению. Да и случилось всё… яко тать в нощи.

– Вам зачем в такое тухло… – не успеваю я закончить вопрос, как в обеих дверях повозки появилось по дырке диаметром в двухтэллеровую монету. В них яростно брызнул свет.

Я попытался припомнить, какая из дырок появилась первой, но не смог. Это объяснимо. Хотя свет распространяется быстрее звука, но мозг обрабатывает звуки в сотню раз быстрее, чем видения. Звук проникает в сознание так быстро, что изменяет восприятие всех остальных сигналов. Когда мозг осмысливает увиденное, он уже обработал звуки за мельчайшие фракции времени до этого. Видимо, в силу конструкции слоёв стенок, выходное отверстие было создано с более мощным звуком, что повлекло путаницу. «С другой стороны, – рассудил я, – какая разница. Всё одно: вываливаться нужно со своего борта».

Страха нет. Если стреляли – значит не уверены в себе в ближнем бою. А уворачиваться от пуль не так и сложно на бегу, если стрелков не больше двух. Два выстрела до перезарядки, по пистоли в руке. От четырёх пулевых атак вполне срабатывает уклон, прыжок и перекат. В четыре удара сердца я оказываюсь на подножке кэба атакующих, на шестом – заканчиваю уколы шилом в основания обоих черепов. Дилетанты: преследуя нас от гостиницы, занервничали на втором круге вокруг квартала у монастыря и решили, что смогут прострелить на повороте двоих одним выстрелом. Пулей, притом, не картечью. Никогда не уважал огнестрелы. Толку от них – чуть. Шум, копоть, вонь, да неподкреплённые эспуары.

– С какого адреса начали слежку? – тычком в подбородок снизу встряхиваю застрявшие в голове возницы врагов сведения, чтобы они выскочили наружу через рот. Ну, хоть не за мной охота, удовлетворяюсь я ответом. От палат, тривиально. Возница – в замешательстве, и я убеждаюсь, что он, сидя спиной к пассажирам, не видел, ни как я достаю шило, ни как прячу. Пусть живёт.

Оба возницы побежали было, боком-боком, но маэстро гаркнул: «Ниц!». Они и присели. Пока я обшариваю сброшенные с кэба прямо в грязь трупы, срезаю кошели и расплющиваю камнем головы для сокрытия следов трёхгранника, Хотц что-то внушает кучерам. В итоге они относительно спокойно взбираются каждый на свои козлы и разъезжаются. Одно из обезображенных лиц меня смутило. Всё в крови, но светлая волосявость проглядывает. Я подзываю дознавателя:

– Это он, вроде. Ожил, – шучу.

– Хах, близнец, – не смутился Хотц. – Вот откуда алиби. Как он его скрывал все годы в Академии, только Предкам известно.

– А как они скрывались до этого, Вас не смущает? – удивляюсь я.

– Нисколько. Циркачи ради престижа в фокусах такое, бывает, проворачивают. Среди кочевников любых это сплошь и рядом – детей регистрируют небрежно. То на двоих один раз, то несколько раз на одного. Хуже, если мы с чернознатцами спутались.

– Как это трактовать? Мертвецов оживляют? – не рассчитываю я на серьезный ответ. Но Хотц всецело сосредоточенно говорит:

– С оживлением сталкиваться не приходилось. Видимо, крайне накладно. А вот изначально поддельные живые встречаются. – Открытая ладонь в жесте «мунеро» подтверждает и его добровольный отказ от оплаты за ценную информацию, и нежелание продолжать беседу на эту тему.

Появляются редкие прохожие, но при виде служебного балахона безликого они спешат скрыться. Ну и мы пошли вокруг монастыря к мастерской. Прочь с этой площади! Какое фальшивое место! Слабые струи воды опадают бесшумно в резную каменную чашу фонтана. Их почти вертикальная импотенция контрастирует с коварностью зданий. Те тянут ко мне несуществующие руки, не сумев скрыть отсутствие своей субъектности погнувшейся меш-сеткой вертикали. Они опозорились, не к месту отсвечивая нежно розовым, не в силах предъявить свой настоящий белый. Они слепы задёрнутыми занавесками в своей нелепой позиции кладбищенского упыря, тщетно надеявшегося пожабать моей крови. Тоже мне, плацца Розовой надежды с зелёными прыщами окисленной меди на крышах куполов. Экая мерзость.

– Спасибо, кстати. – Хотц кивает мне, – Блаженные сподвижники! Есть-то как хочется.

– В монастыре перекусим, – уверяю его я.

⁂

Пансо не удивился, когда я на мгновение показался ему из-под маски. Но на требование накрыть на стол вытягивает физиономию.

– Заплатим, – успокаивает его Хотц.

Нам подали крупную курицу с вертела и варёные земляные яблоки с квашеной капустой. Пока ждали еду, нещадно накачивались монастырским. Не каждый день переживаешь второе покушение за три дня.

– Ваша служебная форма становится в Фольмельфтейне обременительной, – замечаю я Хотцу, имея в виду запущенный в нас булыжник. Я снимаю балахон и передаю труднику с просьбой застирать свежие пятна. Маску прячу в сапоге. Маэстро меня понял правильно:

– Действительно, в высшей степени необычно, что простецы демонстрируют предтечи открытого бунта. – Хотц не стал развивать свою мысль, уплетая за обе щёки, и спрашивает вдруг у вернувшегося Пансо: – Семья есть?