Алексей Орлов – Тропа Предков (страница 2)

Арр медленно, стараясь не создавать ряби, зашел в воду. Холод, видимо, был ему нипочем. Он замер, подняв руки. Рыба не шевелилась. Прошла минута, другая. Я затаил дыхание. Вдруг, с молниеносной быстротой, Арр сложил ладони лодочкой и резко опустил их в воду прямо под брюхо рыбы. Всплеск, и вот он уже стоит, а в руках у него бьется, сверкая чешуей, добыча.

Арр вышел на берег, сияя улыбкой, как ребенок, получивший долгожданную игрушку. Он подошел ко мне, разжал руки, и рыба упала на траву. Он показал на нее, потом на меня, потом на наши хижины, и жестом изобразил, как мы будем ее есть.

Это был подарок. Мне. Добытчик в этом племени, человек с грубым лицом и отсутствующими пальцами, делился со мной, немощным и бесполезным, своей добычей. Он не обязан был этого делать. Он мог съесть все сам. Но он принес ее мне.

В этот момент что-то перевернулось у меня внутри. Страх и паника не исчезли, но они отошли на второй план. Уступили место чему-то другому. Чувству благодарности. И чувству долга.

Я посмотрел на свою распухшую руку, на свои неуклюжие ноги в дурацкой обуви, на свою полную беспомощность перед лицом этого мира. И я дал себе слово, молча, глядя на то, как Арр ловко сворачивает шею еще бьющейся рыбине.

Я выживу. Я научусь. Я стану своим в этом мире.

Мы вернулись в стойбище. Арр развел огонь – это был целый ритуал. Он достал из мешочка кусок пирита, кресало из другого камня и пучок сухой травы. Ударил раз, другой, третий. Полетели искры. Одна из них попала в траву, та задымилась. Арр начал осторожно дуть, и вот уже веселый огонек лизнул сухие стебли.

Он ловко насадил рыбу на прут и воткнул его над углями. Запахло жареной рыбой. Дети подобрались ближе, глотая слюну, глядя на огонь голодными глазами. Пришла женщина – худая, с впалыми щеками, с ребенком на руках. Она села рядом, молча глядя на рыбу. Это была вся семья. Арр, его жена, их трое детей. И я, седьмой лишний.

Когда рыба поджарилась, Арр разделил ее. Самый большой кусок – мне. Я попытался отказаться, показывая на детей, но он нахмурился и сунул мне его в руки. Я понял: здесь так принято. Гостю – лучшее. Или слабому. Я не знал, кем меня считают, но спорить не стал.

Рыба была великолепна. Без соли, без специй, с легким привкусом дыма. Пальчики оближешь. Я ел и смотрел, как этот первобытный человек ест руками, обгладывает кости и бросает их в огонь, как его жена кормит крошечным кусочком младенца, как старшие дети жадно грызут хребет.

Вечер опустился на стойбище быстро, как это бывает в лесу. Сначала потемнели стволы деревьев, потом небо над головой стало густо-синим, а потом зажглись звезды. Их было невероятно много. Никакой засветки, никаких городских огней. Огромное, бесконечное полотно, усыпанное бриллиантами.

Я лежал в своем шалаше, на пахнущей травами подстилке, и слушал ночные звуки. Где-то ухал филин, шуршали мелкие зверьки, потрескивал догорающий костер. Арр с семьей уже спали в соседнем шалаше.

Я смотрел на полог из веток надо мной и думал. Думал о том, что моя прежняя жизнь кончилась. Что там, в будущем, остались родители, которые, наверное, уже получили извещение о моей гибели. Осталась работа с ее вечной гонкой, кредиты, начальник-самодур, девушка, с которой мы расстались полгода назад. Остался шум города, пробки, кофе на вынос, сериалы по вечерам. Остался мир, который я знал, который был мне привычен и удобен.

А здесь? Здесь холод по ночам, здесь опасность, здесь голод и жесткая трава, которая колет спину. Здесь нет никаких благ цивилизации. Но здесь есть Арр, который поделился со мной последним. Здесь есть воздух, который имеет вкус. Вкус свободы и жизни.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Самый трудный день в моей жизни. День, когда я, Сергей, должен начать учиться жить заново. В каменном веке. В параллельном мире. Среди людей, которые станут моей новой семьей.

Я умер. И я родился заново.

Так пахнет начало новой жизни. Пахнет дымом костра, сырой землей и жареной рыбой.

Глава 2. Язык камня

Я проснулся от холода. Не того привычного утреннего озноба, когда хочется зарыться поглубже в одеяло, а от пронизывающего, въедливого холода, который пробрался под все мои лохмотья и заставил зубы выбивать мелкую дробь.

Ночью костер прогорел, а мой организм, измотанный вчерашними потрясениями, не смог вырабатывать достаточно тепла. Я лежал, скорчившись в позу эмбриона, и никак не мог согреться. Рука, та самая, с синяком, распухла еще сильнее и теперь болела тупой, ноющей болью, отдавая в локоть.

Сквозь щели в шалаше пробивался серый, неласковый свет. Едва рассвело. Где-то в лесу истошно орали птицы, и этот крик резал слух, не давая забыться даже в полудреме.

Я заставил себя сесть. Голова кружилась, в висках стучало. Тело ломило так, будто я всю ночь разгружал вагоны. Я посмотрел на свою руку и похолодел. От кисти до локтя кожа натянулась, блестела, а синяк из багрового стал желто-фиолетовым по краям. В центре, там, где, видимо, был самый сильный удар, темнело лиловое пятно. Плохой признак. Очень плохой. В моем мире я бы пошел в травмпункт, сделал рентген, наложили бы гипс. Здесь…

Здесь был Арр и его грязные тряпки с непонятной мазью.

Стиснув зубы, я выполз из шалаша. Утро встретило меня ледяной росой, мгновенно промочившей мои кожаные поршни. Ноги онемели от холода. На поляне было пусто. Кострище почернело, угли остыли, пепел разлетелся от ночного ветра. Только на одном из камней, окружавших костер, сидела большая серая птица, похожая на ворону, но раза в два крупнее. Она нагло посмотрела на меня, склонив голову набок, и каркнула так, что я вздрогнул.

– Иди отсюда, – прохрипел я. Голос прозвучал чуждо, сипло. Птица даже не пошевелилась.

Из шалаша Арра донеслись звуки возни, потом детский плач. Скоро полог откинулся, и показался сам хозяин. Он увидел меня, стоящего босиком в росе, и что-то быстро заговорил, жестикулируя. Я понял только одно: он зовет меня к себе.

Внутри их жилища было тесно, пахло кислым, застарелым потом, прокопченными шкурами и чем-то прогорклым. Глаза защипало. Арр усадил меня на подстилку рядом с собой, его жена, которую, как я потом узнал, звали Ила, протянула мне кусок вчерашней рыбы, оставшийся с вечера. Рыба была холодная, жесткая, но я съел ее, обгладывая кости дочиста.

Арр взял мою больную руку, повертел ее, ощупал. Я зашипел от боли. Он нахмурился, покачал головой и снова полез в свой заплечный мешок. Достал все ту же тряпицу с бурой мазью, отодрал кусок размером с ноготь и принялся втирать ее прямо в распухшее место. Мазь пахла травами, жиром и еще чем-то гнилостным, но, странное дело, через несколько минут боль немного утихла, словно руку обложили холодом.

– Хорр-рошо? – спросил Арр, глядя мне в глаза.

– Хорошо, – ответил я, кивая. – Спасибо.

Слова благодарности он понял без перевода. Улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и похлопал меня по здоровому плечу.

Дальше начались мои трудовые будни. Арр вышел из шалаша, жестом позвал меня и указал на кучу хвороста, которую он, видимо, натаскал вчера. Потом показал на кострище, на меня и на кучу. Задача была ясна: разжечь огонь.

Легко сказать. У меня не было спичек, не было зажигалки. Арр достал свое кресало – кусок пирита и кусок кремня – и протянул мне. Потом показал, как он это делает вчера: резкий удар камнем о камень под углом, чтобы высечь искру, и направить ее на трут – пучок сухой травы и древесной трухи, который он достал из берестяного коробка, висевшего у входа в шалаш.

Я взял камни. Они были тяжелыми, неудобными. Я попробовал ударить. Кремень скользнул по пириту, высек жалкую искорку, которая погасла, не долетев до трута. Еще удар. Еще. Искры летели, но все мимо. Рука, и без того больная, быстро устала. Я злился, чувствуя, как закипает внутри раздражение. Я, человек, умеющий управляться со сложной техникой, не могу добыть элементарный огонь!

Арр сидел рядом и терпеливо наблюдал. Иногда он качал головой и что-то бормотал, наверное, комментируя мою неуклюжесть. Через полчаса моих мучений он не выдержал. Забрал у меня камни и одним точным, отточенным движением высек сноп искр. Одна из них упала прямо в центр трута. Арр бережно взял тлеющий пучок в ладони, начал осторожно дуть. Трут задымился сильнее, потом вспыхнул маленький огонек. Арр подложил сухой мох, тонкие веточки, и через минуту веселый костер уже потрескивал на кострище.

Он посмотрел на меня с выражением: «Видишь, как просто?» А я почувствовал себя полным идиотом. Моя самооценка, и без того подорванная вчерашней неудачей с ящерицей, упала ниже плинтуса.

Но сдаваться я не собирался. Я показал на камни и произнес: «Еще». Арр удивился, но отдал кресало. И я начал бить. Раз за разом. Искры летели, я подносил к ним трут, но они гасли, не успев зажечь сухую траву. Я менял угол удара, пробовал бить сильнее, слабее. Прошел час. Солнце поднялось выше, припекая спину. Рука ныла нестерпимо, ладонь стерлась до мозолей. Я взмок, но продолжал.

Ила и дети вышли из шалаша, уселись неподалеку и с интересом наблюдали за моими мучениями, перешептываясь и посмеиваясь. Арр сидел с каменным лицом, но в глазах его плясали веселые чертики.

И вдруг – получилось. Искра упала точно в центр трута, он задымился. Я замер, боясь дышать, бережно взял его в ладони и начал дуть так, как дул Арр. Осторожно, ровно. Дым повалил сильнее, защипало глаза. Я дул, не останавливаясь, чувствуя, как тлеющий комочек начинает жечь ладони, но терпел. И когда из трута вырвался маленький, робкий язычок пламени, я чуть не закричал от радости.