Алексей Орлов – Тропа Предков (страница 4)

Арр замер, готовясь к броску. Он поднял свое копье, прицеливаясь. Я, глядя на него, поднял свое.

И в этот момент я наступил на сухую ветку.

Треск прозвучал как выстрел. Олень взвился на месте, развернул голову, и наши взгляды встретились. В его больших темных глазах я увидел не страх, а скорее удивление: "Откуда вы здесь взялись?" А потом он прыгнул.

Арр метнул копье мгновенно, без замаха, одним текучим движением. Копье вонзилось оленю в круп, но неглубоко, скользнуло по кости. Зверь взревел – да, олени умеют реветь, и этот рев леденит душу – и рванул в лес, ломая кусты.

– Бежим! – заорал Арр. Я не понял слова, но понял жест.

Мы побежали. Сквозь лес, напролом, не разбирая дороги. Я спотыкался, падал, вскакивал и снова бежал, пытаясь не упустить из виду мелькающую спину Арра. Олень уходил, но оставлял за собой кровавый след – на листьях, на траве алели капли.

Погоня длилась, наверное, с полчаса. Я выдохся окончательно, в боку кололо, легкие горели огнем. Но Арр не останавливался. Он гнал зверя, пользуясь его слабостью, заставляя терять кровь.

Когда я, шатаясь от усталости, вывалился на очередную поляну, Арр стоял над оленем. Зверь лежал на боку, тяжело дыша, бока ходили ходуном. Копье Арра торчало у него в боку, по самое древко – видимо, второй бросок оказался точнее. Глаза оленя, огромные, влажные, смотрели на меня. В них не было боли. Было только угасание.

Арр достал каменный нож и одним точным движением перерезал зверю горло. Кровь хлынула ручьем, пар повалил от теплой туши. Арр подставил под струю какой-то кожаный мешок, бережно собирая кровь. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

Это была улыбка хищника, добытчика. Улыбка победителя.

– Хорр-рошо, – сказал он, кивая на оленя, потом на меня. – Хорр-рошо бежал.

Я рухнул на траву, не в силах стоять. Меня трясло. От адреналина, от страха, от дикой, нечеловеческой усталости. Я только что участвовал в охоте. Настоящей, древней охоте. И мы победили.

Арр не дал мне отдыхать долго. Он показал, что нужно делать дальше – разделывать тушу. Я, городской житель, привыкший покупать мясо в вакуумной упаковке, сейчас должен был своими руками потрошить убитое животное.

Арр работал быстро и ловко. Он вспорол брюхо, вытащил внутренности, объясняя жестами, что можно есть сразу (печень, сердце, почки), а что нужно забрать для других целей (кишки для веревок, желудок для хранения воды). Я помогал, как мог – придерживал тушу, подавал камни, отрезал куски, которые он указывал. Руки по локоть в крови, запах свежего мяса, сырой плоти, внутренностей – это было отвратительно и в то же время гипнотически завораживающе.

Мы набили мясом наши заплечные мешки, перевязали огромные куски шкуры жилами, взвалили на плечи. Обратный путь занял еще больше времени. Мы шли медленно, прогибаясь под тяжестью ноши. Я думал, что свалюсь замертво, но каким-то чудом дошел. Ноги подкашивались, спина ныла, рука снова распухла и болела нещадно, но я шел. Потому что Арр шел впереди. Потому что там, в стойбище, нас ждали Ила и голодные дети.

Когда мы вышли на поляну, солнце уже клонилось к закату. Ила, увидев нас, груженных мясом, всплеснула руками и что-то радостно закричала. Дети выбежали навстречу, прыгая вокруг нас. А я, сбросив окровавленный мешок на землю, просто рухнул рядом с ним и лежал, глядя в темнеющее небо.

Вечером был пир. Арр развел большой костер, Ила нарезала мясо тонкими кусками и жарила их на камнях, раскаленных в углях. Запах стоял умопомрачительный. Мы ели мясо – много, до отвала, впервые за все время. Жир стекал по подбородку, руки блестели от сала, дети урчали, как котята, набивая животы.

Арр сидел напротив меня, жевал, смотрел на меня и улыбался. Потом отрезал самый большой кусок – вырезку – и протянул мне. Я попытался отказаться, показал на детей, но он только отмахнулся.

– Ты – охотник, – сказал он на своем языке. Но я понял. По взгляду понял. По жесту, которым он ткнул меня в грудь, потом в оленя, потом в небо. "Ты сегодня стал охотником".

Я взял мясо. Откусил. Оно было жестковатым, с привкусом дыма и крови, но вкуснее я ничего в жизни не ел.

Ночью, лежа в шалаше, я не мог уснуть. Живот был полон, тело ломило от усталости, но в голове крутились события дня. Олень. Его глаза. Кровь на моих руках. И странное, непривычное чувство – чувство, что я сделал что-то важное. Что-то настоящее.

Я уснул под утро и спал без снов.

А когда проснулся, понял: что-то изменилось. Арр не смотрел на меня как на беспомощного щенка. Дети не хихикали за спиной. Ила, подавая утром кусок вчерашнего мяса, посмотрела на меня с уважением.

Я стал своим. Пока чуточку, пока самую малость, но стал.

После завтрака Арр позвал меня и показал, что мы будем делать сегодня. Оказалось, мясо нужно не только есть, но и запасать. Он достал тонкие полоски, нарезанные еще вчера, и начал развешивать их на специально сооруженных козлах – сушить на солнце и ветру, чтобы сделать вяленое мясо, которое не испортится.

Я помогал развешивать полоски, стараясь разложить их ровными рядами. Работа была нехитрая, но важная. Дети крутились рядом, отгоняя ветками наглых птиц, которые норовили утащить мясо.

Потом Арр показал, что делать со шкурой. Это было целое искусство. Сначала ее нужно было очистить от остатков жира и мяса – скоблить тупым камнем, долго и тщательно. Потом натереть мозгом того же оленя (это оказался лучший способ выделки, доступный здесь), потом растянуть на кольях и сушить, постоянно разминая, чтобы она оставалась мягкой.

Я скоблил шкуру, и руки мои болели, но я не останавливался. Я хотел научиться всему. Всему, что умеет Арр.

К вечеру, когда мы закончили с мясом и шкурой, Арр подозвал меня к себе. Достал из мешка два куска кремня и показал, что сегодня будем делать наконечники для копий.

Я думал, что это легко – отколоть кусок камня нужной формы. Но оказалось, что это ювелирная работа. Арр сидел, сосредоточенно постукивая камнем о камень, и от кремня отлетали тонкие, как рыбья чешуя, пластинки. Через полчаса у него в руках был готовый наконечник – острый, симметричный, почти красивый.

Он протянул мне кремень и камень-отбойник. Я попробовал. Первый удар – и кремень раскололся пополам. Второй – отлетел бесформенный кусок. Третий – я чуть не отбил себе палец.

Арр терпеливо показывал снова и снова. Как ставить камень, под каким углом бить, какую силу прикладывать. Я сидел, потел, злился, но продолжал. И к закату у меня получился первый наконечник. Кривой, толстый, уродливый, но это был наконечник. Я мог привязать его к палке и убить им зверя. Теоретически.

Я сидел у костра, вертел в руках свой первый каменный инструмент, и чувствовал себя творцом. Человеком, который создает орудия труда. Человеком, который покоряет этот мир не силой мышц, а силой ума и упорства.

В эту ночь, засыпая под стрекот цикад и уханье филина, я понял одну простую вещь. Моя прежняя жизнь, с ее офисами, планёрками, отчетами, пробками и кредитами, была ненастоящей. Я был винтиком в огромной машине, которую создал не я и которая работала непонятно на кого.

Здесь каждый мой день – это борьба за выживание. Каждое умение – это шаг к жизни. Каждый кусок мяса добыт кровью и потом. И это делает меня свободным.

Я засыпал, сжимая в руке свой первый наконечник, как самую дорогую вещь на свете.

Завтра будет новый день. И новые уроки.

Глава 4. Рыба моей мечты

Неделя пролетела как один бесконечный, изматывающий день.

Я вставал с рассветом, ложился с закатом, и между этими двумя событиями вмещалось столько труда, сколько в моей прошлой жизни не было за месяц. Мы рубили деревья, таскали камни, строгали древки для копий, выделывали шкуру, сушили мясо, собирали коренья и ягоды. Я учился разжигать огонь с одного-двух ударов, различать съедобные растения от ядовитых, определять направление ветра по движению листьев и слышать лес так, как слышит его зверь – каждым нервом, каждой клеточкой тела.

Но было одно умение, которое никак мне не давалось.

Охота с копьем.

Арр брал меня с собой каждый раз, когда выслеживал добычу. Я старался изо всех сил, крался, замирал, бросал копье. Но проклятое древко летело не туда, вонзалось в землю в двух шагах от цели или, того хуже, ломалось при ударе. Олени, кабаны, даже мелкие косули – все они уходили от меня, провожая насмешливым фырканьем. Арр не ругался, только вздыхал и качал головой. Но от этого было еще обиднее.

– Плохо, – сказал он как-то вечером, сидя у костра и строгая очередной наконечник. – Совсем плохо. Руки не те.

Я промолчал. Руки у меня были те, но натренированы они были на клавиатуру, а не на метание копий. Мышцы помнили, как печатать отчеты, но совершенно забыли, как убивать.

Ила, кормившая младенца, подняла голову и что-то сказала мужу. Арр хмыкнул, посмотрел на меня, потом на реку, которая виднелась в просвете деревьев.

– Рыба, – сказал он. – Может, рыба? Ты ловить рыбу умеешь?

Я задумался. Рыбу я ловил в детстве, на даче, обычной удочкой. Но удочек здесь не было. Не было крючков, лески, поплавков. Здесь была только река, полная рыбы, и голые руки.

Арр показал, как ловят они. Заходили в воду, терпеливо стояли по пояс в ледяной воде, подолгу, и когда рыба подплывала слишком близко, били острогой – длинной заостренной палкой. Я попробовал. Простоял час в реке, окоченел так, что зуб на зуб не попадал, и не поймал ничего. Рыбы было много, она плескалась совсем рядом, нагло терлась о ноги, но стоило мне замахнуться – уходила, как тень.