Алексей Орлов – Тропа Предков (страница 3)

Я поднес его к тонким веточкам, подложил мха. Огонь перекинулся на них, затрещал, заплясал.

Я поднял глаза. Арр улыбался во весь рот. Ила захлопала в ладоши, дети повскакивали и начали прыгать вокруг костра. А я сидел на корточках, смотрел на свое творение и чувствовал такую гордость, какую не испытывал, наверное, даже когда получил свой первый диплом.

Это был мой первый осознанный поступок в новом мире. Я добыл огонь. Как древний человек. Сам.

День покатился дальше. Арр, видимо, решил, что раз я освоил огонь, пора приступать к более серьезным вещам. Он взял свой топор, поманил меня за собой, и мы пошли в лес. На этот раз не за растениями, а за деревом.

Он выбрал молодое, но крепкое деревце, толщиной с руку. Показал мне, как надо рубить. Я думал, что это просто – махнул топором, и дело в шляпе. Но каменный топор – это не стальное лезвие. Это тяжелый, неуклюжий инструмент. Им нельзя рубить поперек волокон, как обычным топором. Им нужно тесать, скалывать щепку за щепкой, под углом, постепенно углубляясь в ствол.

Арр показал несколько ударов, и дерево жалобно хрустнуло. Я взял топор. Он оказался тяжелым, рукоять – шершавой, неудобной для моей городской ладони. Я размахнулся и всадил камень в дерево. Топор застрял. Я дернул – бесполезно. Арр вздохнул, подошел, ловко расшатал топор и вытащил его. Покачал головой и жестом показал: не надо бить сильно, бей часто, но точно.

Я попробовал снова. Мелкие удары, щепки летят в лицо, руки быстро устают. Я рубил, рубил, рубил. Прошло, наверное, часа два, прежде чем деревце жалобно хрустнуло и повалилось на землю. Я стоял, тяжело дыша, обливаясь потом, с дрожащими от напряжения руками. Но я это сделал. Я срубил дерево каменным топором.

Арр одобрительно хмыкнул. Он очистил ствол от сучьев – это у него заняло минут десять – и показал, что теперь мы понесем это домой. Я думал, что это просто – взять бревно и переть. Но сырое дерево весило, наверное, килограммов сорок. Мы вдвоем взвалили его на плечи и потащили через лес. Я спотыкался на каждом шагу, бревно больно давило на больную руку, пот заливал глаза. Арр шел впереди и, кажется, вообще не чувствовал тяжести.

Когда мы дотащили бревно до поляны и бросили его у костра, я рухнул на траву и лежал пластом, глотая воздух. Арр даже не запыхался. Он подошел к костру, взял уголек и начал что-то чертить на куске коры, поглядывая на бревно. Я понял: он объясняет, что мы будем делать дальше.

Оказалось, что из этого бревна он собирается сделать мне новое оружие. Не топор, а что-то вроде копья. Или дротика. Он показывал то на бревно, то в лес, то изображал, как кидает палку в воображаемого зверя.

День пролетел незаметно. К вечеру я был вымотан до такой степени, что едва ворочал языком. Мы сидели у костра, Ила варила в кожаном мешке, подвешенном над огнем, какую-то похлебку из корешков и кусочков вяленого мяса. Пахло съедобно, даже аппетитно.

За едой я наблюдал за ними. За Арром, который ловко управлялся с деревянной ложкой (ложкой! у них были ложки!), за Илой, которая кормила младенца какой-то жижей изо рта в рот, за старшими детьми, которые возились в пыли. И вдруг меня осенило. Я смотрю на них, как на дикарей. Но они не дикари. У них есть свой уклад, свои навыки, своя культура. Арр за несколько часов научил меня тому, без чего я бы здесь просто погиб. Он терпеливо объяснял, показывал, давал пробовать снова и снова, когда у меня ничего не получалось. Он не злился, не унижал, не смеялся надо мной (ну, разве что самую малость)

Они – мои учителя. А я – тупой, неуклюжий, беспомощный, но очень старательный ученик.

После ужина, когда стемнело, Арр достал из мешка странный предмет. Это была костяная дудочка, грубо обработанная, с несколькими отверстиями. Он поднес ее к губам и начал дуть. Полились звуки – низкие, тягучие, заунывные. Мелодии как таковой не было, были просто переливы, похожие то на вой ветра, то на крик ночной птицы, то на журчание ручья.

Ила запела. У нее оказался удивительно чистый, высокий голос. Она пела без слов, просто тянула гласные, вплетая их в звуки дудочки. Дети притихли, прижавшись к матери. Я сидел, смотрел на огонь, слушал эту первобытную музыку и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, сжатое в тугой комок страха и отчаяния.

Это было красиво. По-настоящему красиво. Не хуже симфонического оркестра.

Ночью я снова лежал в своем шалаше и не мог уснуть. Не от холода – сегодня я нагрелся за день так, что тепло шло от самого тела. Не от боли – рука, смазанная мазью Арра, почти не беспокоила. Я не мог уснуть от мыслей.

Я думал о том, как много я не знаю. Как многому мне нужно научиться. Разводить огонь, рубить деревья, делать оружие, охотиться, различать растения, говорить на их языке. Я здесь никто. Я здесь младенец, который учится ходить.

Но впервые за эти два дня я не чувствовал паники. Я чувствовал азарт. Интерес. Желание доказать самому себе, что я смогу. Что Сергей из Москвы, менеджер, привыкший к комфорту и кофе с собой, способен выжить в каменном веке. Способен стать своим.

Я повернулся на бок, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то далеко ухал филин. Шуршали листья. Трещал сверчок. И в этом шуме мне уже не чудилась опасность. Мне чудилась жизнь. Настоящая, первобытная, дикая жизнь, в которую я теперь был вплавлен, как искра в трут.

Главное – не погаснуть.

А наутро Арр разбудил меня ни свет ни заря. Он был взволнован, глаза горели, в руках он держал готовое копье – мое копье, сделанное из вчерашнего бревна. Неровное, корявое, с обожженным на огне и заточенным камнем острием. Он сунул его мне в руки и показал в сторону леса. Языка я не понимал, но жест был красноречивее всяких слов: «Пойдем. Сегодня ты будешь учиться охотиться».

Я сглотнул. Взял копье. Оно было тяжелым, неудобным, но это было мое. Мое первое оружие в новом мире.

Мы пошли в лес. Навстречу новому дню и новым испытаниям.

Глава 3. Зверинная тропа

Лес встретил нас настороженной тишиной.

Арр шел впереди, я – за ним, сжимая в потных ладонях свое корявое копье. Утро только начиналось, роса еще не сошла, и трава хлестала по ногам, мигом промочив мои убогие поршни. Воздух был холодным, но после вчерашней физической работы тело быстро разогрелось, и я перестал замечать озноб.

Арр двигался бесшумно. Это было поразительно – крупный, коренастый мужчина ступал по лесу так, что ни одна ветка не хрустнула под его босой пяткой. Я же, несмотря на все старания, то и дело наступал на сухие сучья, шуршал листвой, цеплялся одеждой за кусты. Каждый мой шаг звучал для меня самого как выстрел. Арр оборачивался, прикладывал палец к губам и качал головой. Я краснел, злился на себя, но ничего не мог поделать – городская привычка ходить, не глядя под ноги, давала о себе знать.

Мы углублялись все дальше от стойбища. Деревья становились толще, мохнатые стволы обросли лишайником, который свисал седыми космами. Пахло сыростью, грибами и еще чем-то звериным – острым, терпким запахом, от которого по коже бежали мурашки.

Арр вдруг остановился, поднял руку, приказывая замереть. Я замер, боясь дышать. Он присел на корточки, разгреб листву и показал пальцем вниз.

След.

Я увидел отпечаток в мягкой земле – крупный, раздвоенный, с четкими краями. Олень? Лось? Я не разбирался в следах, как не разбирался и в тысяче других вещей этого мира. Арр ткнул пальцем в след, потом в меня, потом в копье, и сделал жест, будто бьет сверху. Смысл был ясен: "Это наша добыча. Будем выслеживать".

Он пошел по следу, и я пошел за ним. Медленно, осторожно, стараясь ступать след в след. Мы петляли между деревьев, переходили мелкие ручьи, продирались сквозь заросли колючего кустарника. Я потерял счет времени. Казалось, мы бредем уже целую вечность, солнце поднялось высоко и пекло нещадно, пот заливал глаза, руки, сжимавшие копье, затекли.

И вдруг Арр снова замер, и я налетел на него, едва не ткнув копьем в спину. Но он даже не обернулся. Он смотрел вперед, сквозь просвет в кустах.

Я выглянул из-за его плеча.

На небольшой поляне, шагах в пятидесяти от нас, стоял олень. Но не такой, каких я видел в зоопарке или в лесах Подмосковья. Это был зверь ростом с хорошую лошадь, с мощными, ветвистыми рогами и темно-бурой шерстью. Он стоял боком к нам, наклонив голову, и щипал траву, совершенно безмятежный.

У меня перехватило дыхание. Красота и мощь этого животного завораживали. Но Арр смотрел на него иначе. Он смотрел на мясо. На шкуру. На жилы для тетивы. На кости для наконечников. Он смотрел на жизнь своего племени.

Он жестами показал: обходим слева, подкрадываемся против ветра, чтобы олень не учуял. Я кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы начали красться.

Это было самое долгое и самое напряженное перемещение в моей жизни. Я полз на четвереньках, прижимаясь к земле, стараясь не шелохнуть ни одной ветки. Каждый шорох казался мне оглушительным. Я смотрел только на Арра и на оленя. Олень жевал траву, иногда вскидывал голову, прислушивался, но ветер дул от него к нам, и он нас не чуял.

Мы сократили расстояние до тридцати метров. Двадцати. Пятнадцати. Я уже видел, как под тонкой шкурой перекатываются мышцы, как подрагивают ноздри, втягивая воздух. Я сжимал копье так, что побелели костяшки.