Aleksey Nik – ОКО ПОЛУНОЧИ (страница 2)

— Точно не скажу, барыня. Помню лишь одну фразу из старого донесения агента Братства, посланного тогда на разведку: «место сие не терпит взгляда, обращённого к нему с корыстью». Больше в архиве ничего по этому предмету не сохранилось — либо агент погиб, не успев составить подробный отчёт, либо сведения эти изъяли задолго до того, как я получил доступ к архиву.

Вершинин задумчиво побарабанил пальцами по столу, обдумывая скудность этих сведений.

— Значит, отправляемся почти вслепую, — заключил он. — Не самое приятное начало для расследования.

— Не самое приятное, — согласился Крутицын, — но, полагаю, тебе не привыкать начинать дело с меньшим количеством сведений, чем хотелось бы. К тому же, — добавил он, посмотрев на Аглаю с той теплотой, что успел проникнуться к ней за годы знакомства, — на этот раз с тобой едет человек, чьё знание преданий северных народов уже однажды спасло не одну жизнь. Полагаю, и на Печоре её умение слушать землю и её обитателей окажется не менее полезным.

— Благодарю за доверие, Аполлинарий Егорович, — с искренней теплотой отозвалась Аглая. — Постараюсь его оправдать, хоть коми-зырянские предания и не входят покуда в число моих основных изысканий.

— Именно поэтому, — заметил Крутицын, — я бы посоветовал вам обоим по прибытии на место прежде всего отыскать не следствие в привычном смысле — не допрашивать перепуганных охотников с пристрастием следователя, — а найти того, кто способен рассказать о самом урочище на языке предания, а не полицейского протокола. Насильственные методы редко приносят плоды там, где земля хранит память древнее самой империи.

Вершинин кивнул, признавая мудрость этого совета, уже неоднократно подтверждённую опытом их прежнего расследования.

— Хорошо, Аполлинарий Егорович. Мы будем действовать осторожно, прислушиваясь прежде, чем действовать.

Прощаясь с гостями у порога своего дома, Крутицын неожиданно придержал Вершинина за рукав, как и прежде, перед их первой совместной поездкой на Оять.

— Пётр, — сказал он тихо, чтобы Аглая, уже направившаяся к поджидавшим саням, не расслышала, — помни: три года назад ты выучил меня одному важному уроку — что молчание из страха рано или поздно оборачивается против того, кто молчит. Теперь я хочу дать тебе иной совет, не менее важный: не всякая тайна нуждается в разгадке, обнародованной перед целым светом. Есть тайны, что лучше оставить земле, их хранящей, — особенно теперь, когда у тебя есть жена на сносях и дочь, что вот-вот появится на свет. Умей отличить необходимую справедливость от простого любопытства, способного стоить тебе куда больше, чем ты готов заплатить.

Вершинин долго смотрел на старика, обдумывая эти неожиданно тревожные слова.

— Вы полагаете, Око Полуночи опаснее Хранителя с Ояти?

— Не знаю, Пётр, — честно признался Крутицын. — Но чутьё старика, повидавшего на своём веку немало тёмных дел, подсказывает мне: чем меньше сведений сохранилось о некоей тайне в архивах могущественного общества вроде Братства, тем осторожнее следует к ней приближаться. Возможно, дело там не в отсутствии интереса, а в том, что даже самые бесстрашные агенты предпочли не оставлять письменных свидетельств о том, что они там обнаружили.

Эти слова, произнесённые с несвойственной старику тревогой, ещё долго звучали в сознании Вершинина, покуда сани уносили их с Аглаей обратно в сторону Николаевского вокзала, откуда предстояло начать долгий путь на север — навстречу тайне, что тридцать лет назад отпугнула даже самых решительных слуг Братства Медного Круга.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава вторая. Долгая дорога

Путь до Печоры оказался куда более утомительным, чем прежняя поездка на Оять, — от Петербурга до Вологды удалось добраться по железной дороге за двое суток, но далее, от Вологды до Усть-Сысольска, а затем и до самой Усть-Цильмы, приходилось пробираться уже на перекладных, минуя места, где паровая машина ещё не потеснила привычного гужевого транспорта.

— Никогда не думала, что империя настолько велика, — заметила Аглая на четвёртый день пути, кутаясь в тёплую шаль поверх дорожного платья, покуда сани медленно продвигались по едва накатанному тракту среди густого, местами непроходимого леса. — В Петербурге, среди паровых карет и электрических огней, легко забыть, сколь много земель за пределами столицы по-прежнему живут в ритме, что не менялся веками.

— Полагаю, именно в этом контрасте и заключается истинный облик нашей империи, Аглая Романовна, — отозвался Вершинин, придерживая жену за руку на очередном ухабе. — Столица рвётся вперёд, к паровым машинам и электричеству, а окраины хранят прежний уклад — не по отсталости, а, быть может, по мудрости, недоступной торопливому столичному уму.

Гаврюшин, ехавший в соседних санях вместе с немногочисленным багажом экспедиции, то и дело сверялся с картой, раздобытой через Императорское географическое общество ещё в Петербурге.

— Ваше высокоблагородие, — крикнул он, когда сани ненадолго остановились для смены лошадей на очередной почтовой станции, — по карте выходит, что от Усть-Цильмы до самого урочища ещё вёрст сорок вверх по реке, а зимней дорогой туда не всякий ямщик отважится.

— Значит, придётся искать проводника на месте, — заключил Вершинин, разминая затёкшие от долгой езды плечи.

Аглая, воспользовавшись остановкой, извлекла из дорожного саквояжа потрёпанную тетрадь — копию переписки с географом, упоминавшим печорские предания, — и погрузилась в изучение немногочисленных пометок, сделанных ею ещё в Петербурге.

— Судя по этим сведениям, — сказала она, когда сани вновь тронулись в путь, — коми-зыряне, населяющие верховья Печоры, чтят некоего духа-хранителя, именуемого Ен-Ичет — "младшим сыном неба". По преданию, он охраняет границу между миром живых и миром потусторонним, а урочище, что местные называют Оком Полуночи, полагают одним из немногих мест на земле, где эта граница истончается настолько, что через неё можно увидеть — или быть увиденным.

— Быть увиденным кем? — с невольной тревогой уточнил Гаврюшин.

— Преданиях об этом говорится туманно, — призналась Аглая. — Одни толкуют, что через Око смотрит сам Ен-Ичет, оценивая достоинство тех, кто приближается к границе. Другие — что оттуда смотрит нечто менее благожелательное, некая сила, что коми-зыряне предпочитают не называть по имени, дабы не привлечь её внимания понапрасну.

Вершинин, слушая это, невольно вспомнил слова Крутицына о том, что "место сие не терпит взгляда, обращённого к нему с корыстью".

— Полагаю, — сказал он, — люди Братства Медного Круга тридцать лет назад как раз и обратили к этому месту взгляд, полный корысти, а урочище, судя по скудности сохранившихся сведений, не слишком благосклонно отнеслось к подобному вниманию.

— Боюсь, — тихо добавила Аглая, — что и нынешние исчезновения охотников могут быть связаны с чем-то похожим — быть может, кто-то из местных или пришлых людей вновь потревожил границу неподобающим образом, и урочище, как и прежде, ответило на это по-своему.

К исходу седьмого дня пути, когда усталость от долгой дороги начинала сказываться даже на неизменно бодром расположении духа Гаврюшина, экспедиция наконец достигла Усть-Цильмы — небольшого, но оживлённого по местным меркам городка, раскинувшегося на высоком берегу Печоры, чьи воды, скованные крепким зимним льдом, тянулись на север, к тем самым таинственным верховьям, где, по слухам, скрывалось Око Полуночи.

Исправник, встретивший их у единственной в городе гостиницы, оказался немолодым, усталым человеком с явными следами бессонных ночей на измождённом лице.

— Слава Богу, дождались, — сказал он, пожимая Вершинину руку с неподдельным облегчением. — Признаться, ваше высокоблагородие, я уже начал сомневаться, придёт ли вообще помощь из столицы — места у нас глухие, депеши идут долго, а тем временем...

Он не договорил, но по его тревожному взгляду Вершинин понял: за время пути на север что-то произошло.

— Что случилось, покуда мы были в дороге? — быстро спросил он.

Исправник тяжело вздохнул.

— Пропал ещё один человек, ваше высокоблагородие. На этот раз не промысловик, а сам урядник, посланный мною для проверки урочища три дня назад. Ушёл с двумя стражниками — вернулись только двое, оба в состоянии, весьма схожем с тем, в каком нашли старика Пименова: живы, но рассудком повреждены, и о судьбе урядника не могут сказать ничего вразумительного.

Аглая и Вершинин обменялись тревожными взглядами.

— Где сейчас эти стражники? — спросил Вершинин. — Мне необходимо переговорить с ними как можно скорее.

— В городской больнице, ваше высокоблагородие, — ответил исправник. — Только предупреждаю: то немногое, что они способны сказать, звучит настолько дико, что я сам засомневался в их рассудке ещё прежде, чем врач подтвердил моё подозрение.

— Мы привыкли к дикости, — мрачно заметил Вершинин, вспоминая ледяную полынью на Неве и капище на реке Оять. — Ведите нас к ним немедленно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава третья. Слова обезумевших

Городская больница Усть-Цильмы оказалась скромным, деревянным зданием на две палаты, где кроме двух стражников, о которых говорил исправник, лежал ещё и старик Пименов — тот самый охотник, что первым принёс весть о таинственном урочище.

— Осторожнее, ваше высокоблагородие, — предупредил земский врач, невысокий, усталый человек в некогда белом, а теперь изрядно застиранном халате, — все трое в крайне возбудимом состоянии. Малейшее упоминание урочища или того, что они там видели, вызывает у них приступы неконтролируемого страха.