Aleksey Nik – Не́жить (страница 9)

— Морена не примет незавершённый обряд просто так. Моя душа застряла, но сама я не могу пройти границу — для этого нужен живой проводник, тот, кто добровольно проведёт меня через порог, отдав частицу собственной силы жизни.

— Частицу силы? — Услада почувствовала, как холод страха охватывает её. — Это опасно для проводника?

Радогость помедлила с ответом, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Опасно, дитя моё. Тот, кто станет проводником, рискует остаться связанным с границей мира мёртвых до конца своих дней — не умрёт, но и не будет жить полной жизнью, будет ходить по краю, видя то, что не должны видеть живые, слыша голоса, что не предназначены для человеческих ушей.

— Я стану проводником, — сказала Услада без колебаний.

— Услада, нет, — вмешался Мирко, впервые заговоривший с момента появления призрака. — Ты не знаешь, что это значит на самом деле.

— Знаю достаточно, чтобы понимать — это моя мать, и это моя ответственность.

Радогость посмотрела на дочь с гордостью и болью одновременно.

— Ты вся в меня, дитя моё, упряма до крайности. Но прежде чем ты решишься, выслушай остальное. Если ты станешь проводником и проведёшь мою душу через границу, обряд завершится, но уговор с Мореной на этом не закончится.

— Что ты имеешь в виду?

— Раз в поколение деревня платит дань. Моя смерть, даже завершённая правильно, погашает лишь мой собственный долг перед Мореной. Но следующая дань, через тридцать три года, всё равно потребуется, если уговор останется в силе.

Ярополк нахмурился.

— Значит, даже если мы всё исправим сейчас, через поколение кто-то ещё должен будет прийти к этому дубу и добровольно отдать свою жизнь?

— Именно так было устроено предками, — подтвердила Радогость. — Но есть и другой путь, о котором знает лишь дуб, а не я. Путь, что может разорвать уговор навсегда, освободив Ольшанку от этой дани раз и навсегда.

— Какой путь? — быстро спросила Услада.

Радогость посмотрела в сторону чёрного ствола дуба, будто прислушиваясь к чему-то, недоступному их ушам.

— Дуб говорит, что для разрыва уговора нужна не смерть, а нечто иное — истинная жертва, отличная от той, что предки считали необходимой. Но подробностей я не знаю, дитя моё, эта тайна скрыта глубже, чем моя память способна достать.

Внезапно фигура матери начала мерцать, светящиеся нити, из которых она была соткана, стали истончаться.

— Мама! Что происходит?

— Мои силы иссякают, — прошептала Радогость, голос её слабел с каждым словом. — Я не могу оставаться в этой форме долго. Слушай меня внимательно, Услада, времени почти не осталось.

— Я слушаю!

— Если решишь стать проводником — приходи сюда следующей ночью, в час, когда луна встанет прямо над дубом. Принеси с собой три вещи: прядь своих волос, каплю крови и последнее слово, которое хочешь мне сказать, ведь оно свяжет нас крепче любого обряда.

— А если не приду?

Фигура матери грустно улыбнулась в последний раз, черты её лица уже почти растворились в свете.

— Тогда через одну ночь дверь откроется полностью, и вся нежить, скопившаяся под этой землёй за века неправильных смертей, хлынет на Ольшанку. И я, дитя моё, не смогу остановить это, застряв на границе навсегда, обречённая смотреть, как гибнет всё, что мне дорого.

С этими словами светящиеся нити рассыпались, растворяясь в ночном воздухе, и поляна снова погрузилась в темноту, нарушаемую лишь бледным светом луны, пробивавшимся сквозь кроны деревьев.

Услада упала на колени перед корнями дуба, слёзы текли по её лицу беспрепятственно. Мирко подошёл, опустился рядом, положил руку ей на плечо, не говоря ни слова утешения — просто был рядом.

Ярополк стоял чуть в стороне, глядя на дуб задумчивым, встревоженным взглядом.

— Услада, — сказал он наконец, — прежде чем ты решишь стать проводником, нужно узнать больше об этом ином пути, о котором говорила твоя мать. Разрыв уговора навсегда — это шанс спасти не только тебя от участи ходить по краю миров, но и всю деревню от повторения этого кошмара через поколение.

— Как нам узнать больше? — спросила Услада, вытирая слёзы. — Дуб не говорит с нами напрямую.

— Может, дед Ждан знает больше, чем сказал сначала, — предположил Мирко. — Или в деревне есть другие старики, помнящие предания глубже, чем принято рассказывать детям на ночь.

Услада поднялась с колен, взгляд её стал твёрже, полный новой решимости.

— Тогда возвращаемся в деревню. Нужно поговорить с дедом Жданом ещё раз, и на этот раз потребовать всей правды, без утайки.

Они покинули поляну чёрного дуба, когда небо на востоке уже начинало сереть, предвещая рассвет. Позади них дерево стояло неподвижно, чёрное и молчаливое, храня в своих древних корнях тайну, способную либо спасти Ольшанку, либо обречь её на вечное повторение кровавой дани.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Знаки на воротах

Ольшанка встретила их предрассветной тишиной, нарушаемой лишь редким лаем собак да скрипом колодезного ворота у соседнего двора — того самого, куда теперь ходили за водой вместо колодца кузнеца. Услада, Мирко и Ярополк вошли в деревню с восточной стороны, стараясь держаться в тени изгородей, но их всё равно заметили — у ворот избы старосты уже толпились люди, а сам Влас стоял на крыльце, багровый от гнева.

— Явились, — процедил он, завидев их. — Где вас носило всю ночь? Половина деревни на ногах, ищут вас, думая, что и вас нежить утащила.

— Мы были в лесу, — сказала Услада, не видя смысла лгать дальше. — У чёрного дуба.

По толпе прошёл ропот. Кто-то из стариков перекрестился, кто-то отступил на шаг, будто сами эти слова были заразны.

— Ты с ума сошла? — Влас спустился с крыльца, лицо его исказилось смесью ярости и страха. — Кто тебе позволил ходить туда?

— Никто не позволял. Я сама решила, потому что кто-то же должен был исправить то, что твои предки натворили тридцать три поколения назад!

Влас замер, будто получил пощёчину. Толпа вокруг зашумела ещё сильнее.

— О чём она говорит, староста? — крикнул кто-то из мужиков. — Какие ещё предки, какой уговор?

Влас понял, что отступать поздно — слишком много людей услышали слова Услады, слишком много вопросительных взглядов обратилось к нему.

— Не здесь, — процедил он сквозь зубы. — Зайдём внутрь, все, кто причастен.

Они прошли в горницу старосты — Услада, Мирко, Ярополк, а следом, против воли Власа, протиснулись ещё несколько старейшин деревни, включая деда Ждана, которого кто-то из соседей привёл под руку, разбудив по такому случаю.

— Рассказывай, — потребовал один из старейшин, седобородый Путята, глядя на Власа в упор. — Что за уговор такой, о котором молодая девка знает больше нашего?

Влас долго молчал, потом тяжело опустился на лавку, будто ноги отказались его держать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Слушайте правду, которую род мой хранил семь поколений.

Он рассказал то же самое, что уже говорил дед Ждан — про мор, про уговор с Мореной, про дань раз в поколение. Но добавил и то, чего не знала прежде Услада.

— Мой дед, заключавший последний до нынешнего уговор, рассказывал мне на смертном одре, что каждый раз, когда дань уходит правильно, деревня получает не просто защиту от мора. Она получает урожайные годы, здоровых детей, удачу в делах на все тридцать три года вперёд. Отказаться от уговора — значит отказаться и от этого достатка.

— Значит, ты знал, что мать Услады идёт на смерть, и молчал, потому что боялся потерять благополучие деревни? — гневно спросил Ярополк.

— Я знал, что она вызвалась сама, добровольно, — огрызнулся Влас. — Это не убийство, а древний обычай, старше самой деревни!

— Обычай, который превратил мою мать в незавершённую жертву, застрявшую между мирами! — воскликнула Услада. — Обычай, из-за которого по деревне бродит нежить, а Мирко чуть не погиб в колодце!

Дед Ждан, до этого молчавший, поднял руку, призывая к тишине.

— Услада права в одном, — сказал он. — Договор с Мореной изначально был заключён не по доброй воле предков, а от отчаяния перед лицом мора. Но есть кое-что, о чём я не рассказал тебе прежде, дитя моё, потому что не был уверен, что ты готова услышать это.

Все взгляды обратились к слепому старику.

— Говори, — потребовала Услада.

— Уговор можно разорвать не только ценой смерти, — медленно произнёс дед Ждан. — Есть иной путь, о котором знали лишь самые древние волхвы, задолго до того, как род Власа взял на себя хранение этой тайны.

— Какой путь? — быстро спросил Влас, и в его голосе Услада уловила искреннее удивление — значит, староста действительно не знал этого.

— Путь искупления через прощение, — сказал дед Ждан. — Морена не всегда была богиней лишь смерти. В самых старых преданиях она звалась также хранительницей перехода, той, кто помогает душам найти покой, а не пожирает их бездумно. Уговор превратил её в требовательную силу, жаждущую регулярной дани, потому что предки обращались к ней со страхом и торговлей, а не с уважением и пониманием.

— Ты хочешь сказать, что можно попросту договориться с ней иначе? — недоверчиво спросил Мирко.

— Не попросту. Это потребует величайшей жертвы иного рода — не жизни, а чего-то не менее ценного. Возможно, придётся отдать то, что дорого сердцу больше самой жизни, или совершить деяние истинного милосердия там, где предки предпочли бы месть или страх.

Услада почувствовала, как в груди зарождается слабая, но упрямая надежда.