Aleksey Nik – Не́жить (страница 11)

— А если не найдём ничего до заката? — тихо спросил Мирко.

Услада не ответила сразу, глядя на далёкую линию леса, тёмную и молчаливую, хранящую в себе тайны, которые могли спасти или погубить всех, кого она любила.

— Тогда я стану проводником для матери, как она просила, — сказала она наконец. — И приму последствия, какими бы они ни были. Но сначала я попытаюсь найти способ, чтобы никому больше не пришлось платить эту страшную цену.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Поиски в чаще

Солнце ещё стояло высоко, когда они снова вошли в лес — теперь не таясь, открыто, взяв с собой лопату, верёвку и немного еды на случай, если поиски затянутся до темноты. Дед Ждан остался в деревне — без зрения он не мог помочь в поисках новых святилищ, — но перед уходом дал последний совет.

— Ищите там, где растёт омела на старых деревьях, — сказал он. — Или где ручьи сходятся в одну точку. Такие места предки считали особенно близкими к миру иному, там же ставили и малые капища, помимо главного у чёрного дуба.

— А если и там ничего не найдём? — спросил Мирко.

— Тогда, дитя моё, придётся положиться на решение Услады и на милость сил, которых мы не до конца понимаем.

Теперь, шагая по лесу при свете дня, Услада замечала то, что не видела ночью — приметы, на которые указывал дед Ждан. Действительно, некоторые старые дубы и вязы были густо оплетены омелой, а в паре мест лесные ручьи и правда сходились, образуя небольшие заводи.

— Здесь, — сказала она, остановившись у одной из таких заводей, окружённой старыми ивами. — Дед Ждан говорил про слияние ручьёв.

Они обыскали заводь и её окрестности, но не нашли ничего, кроме обычных лесных примет — птичьих гнёзд, звериных троп, старого кострища, оставленного, вероятно, охотниками много лет назад.

— Ничего, — вздохнул Мирко, отряхивая руки от земли после безуспешной попытки раскопать подозрительный холмик, оказавшийся просто муравейником.

— Идём дальше, — сказала Услада, стараясь не поддаваться разочарованию. — Дед Ждан говорил и про омелу.

Они двинулись глубже в чащу, следуя за редкими пятнами омелы на старых стволах, и через час пути вышли к поляне, заросшей высоким папоротником, в центре которой стоял покосившийся, полуразрушенный истукан — деревянная фигура, почерневшая от времени и непогоды, изображавшая, судя по всему, женскую фигуру с воздетыми руками.

— Вот оно, — прошептала Услада, чувствуя, как знакомое покалывание охватывает грудь там, где под рубахой лежала костяная печать. — Ещё одно капище.

Ярополк подошёл ближе, осматривая истукан с осторожностью человека, привыкшего оценивать опасность прежде, чем действовать.

— Кому посвящено, как думаешь?

— Не знаю, — призналась Услада. — Черты стёрты временем, не разобрать.

Она приблизилась к подножию истукана, где среди папоротника виднелось что-то похожее на остатки старого алтаря — плоский камень, покрытый мхом и лишайником, с едва заметными следами резьбы.

— Мирко, помоги очистить камень, — попросила она.

Вместе они сняли слой мха и грязи, обнажая резьбу — не такую древнюю, как узоры на чёрном дубе, но всё же достаточно старую, изображающую сцену, которую Услада не сразу поняла: женская фигура, склонившаяся над другой, лежащей фигурой, а между ними — переплетение линий, похожих на нити или корни.

— Что это значит? — спросил Мирко, вглядываясь в изображение.

— Не знаю, — Услада провела пальцами по резьбе, ощущая под пальцами едва заметное тепло, будто камень хранил память о чём-то важном. — Похоже на исцеление, или на... прощание.

Внезапно воздух вокруг них изменился — стал тяжелее, гуще, будто перед грозой, хотя небо оставалось ясным. Истукан, до этого казавшийся просто куском старого дерева, вдруг словно ожил, хотя не пошевелился ни на дюйм — просто в самом воздухе вокруг него возникло ощущение присутствия, взгляда, направленного прямо на них.

— Кто нарушает покой забытого места? — раздался голос — не такой шелестящий, как у волхва в часовне, а более глубокий, женский, полный древней усталости.

Услада отступила на шаг, но тут же взяла себя в руки.

— Меня зовут Услада, дочь Радогости, знахарки из Ольшанки. Я ищу путь искупления, что может разорвать уговор с Мореной без новой смерти.

Долгая пауза повисла над поляной, а потом голос заговорил снова, теперь ближе, будто исходящий прямо от истукана.

— Путь искупления... давно забытые слова, дитя. Немногие ещё помнят о нём в эти дни страха и торговли кровью.

— Ты знаешь этот путь? — с надеждой спросила Услада.

— Знаю то немногое, что осталось от древней мудрости. Я была берегиней этого леса, хранительницей исцеления, прежде чем страх перед мором заставил людей забыть моё имя ради более простой, кровавой сделки с Мореной.

— Расскажи нам, — попросил Ярополк, выступая вперёд. — Что нужно сделать, чтобы разорвать уговор?

Голос берегини помедлил, будто взвешивая, стоит ли доверять пришедшим.

— Уговор с Мореной был заключён из страха, а не из уважения. Морена приняла его, потому что люди пришли к ней с ужасом и мольбой, предлагая кровь взамен на защиту. Но истинная природа Морены не в жажде смерти, а в проведении душ через границу с достоинством и покоем.

— Значит, нужно предложить ей что-то иное вместо крови? — уточнила Услада.

— Нужно показать ей, что люди Ольшанки способны на то же достоинство и покой, что она сама несёт душам, — сказала берегиня. — Не жертву из страха, а дар из истинного понимания и уважения.

— Какой дар? — Услада почувствовала, как надежда крепнет внутри.

— Это должен решить тот, кто придёт к ней с этим предложением. Дар должен исходить от чистого сердца, без корысти, без страха, без попытки откупиться. Возможно, это будет прощение тому, кого сложнее всего простить. Возможно, это будет отказ от того, что дорого сердцу больше жизни, но не жизнь сама по себе.

Услада задумалась, вспоминая слова матери у чёрного дуба — про частицу силы жизни проводника, про истинную жертву, отличную от смерти.

— А если дар окажется недостаточным? Что тогда будет с проводником, что понесёт этот дар Морене?

Голос берегини стал печальнее.

— Тогда, дитя моё, Морена может счесть попытку оскорблением и забрать не только несостоявшийся дар, но и того, кто его принёс, вместе с законной данью. Путь искупления рискованнее прямого обряда, но награда в случае успеха куда больше — полное освобождение от уговора для всех будущих поколений.

Ярополк переглянулся с Усладой, в его взгляде читалась и надежда, и тревога одновременно.

— Значит, если попытка не удастся, мы потеряем не только жизнь того, кто попробует, но и возможность завершить обычный обряд? — уточнил он.

— Именно так, воин. Путь искупления — это ставка всем, без права на возврат к прежнему плану, если он провалится.

Услада почувствовала, как груз ответственности ложится на плечи ещё тяжелее прежнего. Одно дело — рискнуть собственной судьбой, застряв на границе миров как проводник. Совсем другое — рискнуть всем, поставив на кон и себя, и возможность спасти тётку Гостену, и весь обычный путь спасения, если попытка более смелого решения провалится.

— Мне нужно подумать, — сказала она тихо.

— Времени немного осталось, дитя моё, — отозвалась берегиня. — Луна встанет над чёрным дубом уже этой ночью. Выбор нужно сделать до того часа.

— Спасибо тебе за помощь, — сказала Услада искренне. — Ты дала нам больше, чем я надеялась узнать.

— Не благодари прежде времени, дитя. Помощь без верного выбора — лишь новый груз на плечи, а не облегчение. Ступайте, и пусть мудрость сопутствует вашему решению.

Присутствие берегини растворилось так же незаметно, как появилось — воздух вокруг истукана снова стал обычным лесным воздухом, тёплым от полуденного солнца, наполненным гудением редких насекомых, вернувшихся, будто по сигналу, к обычной жизни леса.

Мирко первым нарушил молчание.

— Ставка всем, без права на возврат, — повторил он слова берегини. — Это слишком опасно, Услада. Что, если попытка провалится, и мы потеряем всё разом — и тебя, и возможность спасти Гостену обычным путём?

— А что, если она удастся? — возразила Услада. — Тогда никому больше не придётся умирать, ни сейчас, ни через тридцать три года, ни через поколение после этого.

— Ты готова рискнуть всем ради такой возможности? — тихо спросил Ярополк.

Услада посмотрела на них обоих — на друга детства, готового пойти за ней хоть в саму смерть, и на дружинника, ставшего неожиданным союзником в этой борьбе, — и почувствовала, как решимость крепнет в груди, вытесняя последние сомнения.

— Готова, — сказала она твёрдо. — Потому что не могу смотреть, как тётка Гостена, или кто-то другой, снова и снова платит цену за ошибку, случившуюся много поколений назад. Если есть шанс покончить с этим раз и навсегда — я обязана его использовать.

Она посмотрела на солнце, начинавшее клониться к закату, прикидывая оставшееся время.

— Идём обратно в деревню, — сказала она. — Нужно поговорить с дедом Жданом ещё раз, рассказать ему о том, что узнали. А потом — собираться к чёрному дубу, на последнюю встречу с судьбой этой ночи.

Они покинули поляну с истуканом, и, оглянувшись напоследок, Услада заметила, что резьба на алтарном камне, до этого едва различимая под мхом, теперь светилась слабым, тёплым светом, будто одобряя принятое решение или предупреждая о тяжести пути, который ещё предстояло пройти.