Aleksey Nik – Не́жить (страница 12)

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Тайна старосты

Когда они вернулись в деревню, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Дед Ждан ждал их у своей избы, будто почувствовал приближение задолго до того, как услышал шаги.

— Ну что, узнали что-нибудь? — спросил он, едва они подошли.

Услада пересказала всё, что узнала от берегини — про путь искупления, про необходимость истинного дара вместо страха, про риск потерять всё в случае неудачи.

Дед Ждан долго молчал, обдумывая услышанное.

— Это меняет дело серьёзнее, чем я предполагал, — сказал он наконец. — Берегиня права в одном — уговор действительно был заключён из страха, а не из мудрости. Но найти истинный дар, способный тронуть Морену настолько, чтобы она отказалась от векового обычая... это задача не из лёгких.

— У меня есть мысль, — сказала Услада медленно, — но мне нужно поговорить со старостой прежде, чем я буду уверена в ней окончательно.

— С Власом? — удивился Мирко. — Зачем?

— Потому что моя догадка касается именно его тайны, — ответила Услада. — Той, что он хранит не только про уговор, но и про что-то ещё, более личное.

Они направились к избе старосты, и по дороге Услада поделилась своими размышлениями с Ярополком и Мирко.

— Помните, что говорила берегиня? Дар должен исходить от чистого сердца, возможно, это прощение тому, кого сложнее всего простить.

— Думаешь, Влас должен кого-то простить? — спросил Ярополк.

— Или ему нужно попросить прощения у кого-то, — ответила Услада. — Дед Ждан говорил, что род Власа хранит эту тайну семь поколений. Что, если сама тяжесть этого хранения, этой лжи деревне, и есть то, от чего нужно освободиться?

Они подошли к избе старосты, где, как оказалось, Влас сидел на крыльце в одиночестве, глядя на закат тяжёлым, задумчивым взглядом.

— Явились снова, — сказал он без прежней резкости в голосе, скорее с усталостью человека, несущего груз слишком долго. — Нашли что-нибудь в лесу?

— Нашли, — ответила Услада, садясь на ступеньку рядом с ним, без спроса, но и без прежней враждебности. — И у меня есть вопрос к тебе, Влас. Личный вопрос.

Староста посмотрел на неё настороженно.

— Какой вопрос?

— Твой дед заключал последний уговор с Мореной. А кто был данью в тот раз? Кого он отправил к чёрному дубу тридцать три года назад?

Влас застыл, лицо его побледнело в свете заходящего солнца.

— Откуда такой вопрос?

— Оттуда, что берегиня в лесу сказала — путь искупления требует прощения тому, кого сложнее всего простить. И мне кажется, Влас, что эта тайна касается не только уговора вообще, но чего-то более личного для тебя.

Староста долго молчал, глядя на закатное солнце, будто ища в нём поддержки для того, что собирался сказать.

— Мою сестру, — произнёс он наконец глухим голосом. — Дань тридцать три года назад была моя старшая сестра, Забава.

Толпившиеся рядом Мирко и Ярополк переглянулись, удивлённые не меньше самой Услады.

— Твою сестру? — переспросила она тихо.

— Она была старше меня на пять лет. Красивая, добрая, все в деревне её любили. Когда пришёл срок уговора, отец мой, тогдашний староста, объявил на сходке, что нужен доброволец. Забава вызвалась сама, не раздумывая, чтобы спасти всех остальных.

— И ты позволил ей уйти? — спросил Мирко с непониманием.

— Мне было двенадцать лет, кузнецов сын! — вспыхнул Влас, впервые за разговор повысив голос. — Что я мог сделать против воли отца и решения всей деревни? Я умолял её не идти, плакал, цеплялся за подол её платья, но она лишь погладила меня по голове и сказала, что старший должен беречь младших, даже ценой собственной жизни.

Он замолчал, борясь с волнением, столь непривычным для грузного, властного старосты, каким его знала вся деревня.

— С тех пор, — продолжил он тише, — я поклялся себе, что стану старостой и сделаю всё, чтобы больше никогда ни одна семья в Ольшанке не пережила такой потери, если только смогу это предотвратить хоть какой-то ценой. Я хранил тайну уговора, потому что боялся — если люди узнают правду, они станут искать способы избежать дани, и мор снова придёт в деревню без защиты Морены.

— Но ты никогда не пытался найти этот путь искупления? — спросила Услада. — Путь, что мог бы разорвать уговор навсегда, не требуя новых жертв вроде твоей сестры?

Влас покачал головой, в глазах его блеснули непролитые слёзы.

— Я не знал, что такой путь существует. Мой отец никогда не рассказывал мне о нём, возможно, потому что и сам не знал, а может быть, потому что боялся рисковать благополучием деревни ради неопределённой возможности. Простая дань казалась ему надёжнее.

— А тебе? — тихо спросила Услада. — Тебе она тоже кажется надёжнее, даже сейчас, когда ты знаешь, что есть альтернатива?

Влас долго молчал, глядя на свои натруженные руки.

— Я не знаю, — признался он наконец честно. — Часть меня, та часть, что до сих пор помнит двенадцатилетнего мальчика, цепляющегося за подол сестры, хочет верить, что есть иной путь, способный спасти всех без новой смерти. Но другая часть, та, что тридцать лет несла бремя старосты, боится рисковать всем ради неопределённости.

— Берегиня сказала, что дар для Морены должен исходить от чистого сердца, — сказала Услада. — Может быть, твоё прощение самому себе за то, что не смог спасти сестру тогда, и есть часть того дара, что нужен сейчас.

Влас поднял на неё удивлённый взгляд.

— Прощение себе? Что это значит?

— Это значит перестать нести вину за то, в чём не было твоей вины — в решении, принятом взрослыми, когда тебе было всего двенадцать лет. И начать действовать не из страха повторения прошлого, а из искреннего желания сделать правильный выбор сейчас, когда у тебя есть власть и знание, которых не было тогда.

Староста долго молчал, обдумывая её слова, а когда наконец заговорил, голос его звучал твёрже, будто какая-то тяжесть начала спадать с его плеч.

— Что мне нужно сделать?

— Пойти с нами к чёрному дубу этой ночью, — сказала Услада. — И рассказать Морене правду о своей сестре, о своей вине, о своём желании покончить с этим уговором навсегда. Может быть, именно искренность старейшины рода, что хранил эту тайну семь поколений, и станет тем даром, что тронет её сердце.

Влас поднялся с крыльца, лицо его выражало решимость, смешанную со страхом.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду с вами. Пришло время закончить то, что моя семья начала много поколений назад — либо освобождением, либо окончательным провалом, но не молчаливым продолжением лжи.

Солнце почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в глубокий багрянец, предвещающий наступление той самой ночи, что должна была решить судьбу всей Ольшанки.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Сумерки перед грозой

Пока Влас собирался, Услада отправилась проведать тётку Гостену — нужно было предупредить её о плане, дать хоть какую-то надежду перед тем, как ночь решит всё.

Гостена сидела у окна, штопая старую рубаху, будто обычные дела могли отогнать страх перед неизвестностью.

— Услада, — сказала она, откладывая иглу. — Ты нашла что-нибудь в лесу?

— Нашла путь, тётка. Не обещаю, что он сработает, но это шанс закончить всё без новой смерти.

Она рассказала о берегине, о пути искупления, о признании Власа. Гостена слушала, и лицо её постепенно светлело, хотя тревога не покидала глаз полностью.

— Значит, есть надежда, — сказала она, когда Услада закончила. — Настоящая надежда, а не просто отсрочка беды.

— Есть. Но и риск немалый. Если попытка не удастся, мы потеряем возможность и обычного обряда тоже.

Гостена взяла руки Услады в свои, сжала крепко.

— Тогда иди и попробуй, дитятко. Твоя мать гордилась бы тобой, узнав, что ты не остановилась на лёгком пути, а ищешь способ спасти всех.

— А если я не вернусь?

— Вернёшься, — сказала Гостена с уверенностью, которой сама, возможно, до конца не чувствовала. — Ты слишком упряма, чтобы сдаться сейчас, когда до цели рукой подать.

Услада обняла тётку крепко, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Спасибо тебе, тётка. За всё.

— Не прощайся так, будто это конец, — мягко упрекнула Гостена. — Скажи лучше — до встречи после этой ночи.

— До встречи, — повторила Услада, хотя в груди всё равно теснился холодок неуверенности.