Aleksey Nik – Не́жить (страница 7)

Снизу снова донёсся голос — теперь он звучал иначе, чем прежде, будто в нём проступала вторая, более низкая нота, накладывающаяся на первую:

— Отец… холодно мне… помоги…

Радим дёрнулся к вороту, но Ярополк перехватил его руку.

— Постой, кузнец. Что-то здесь неладно.

— Мой сын там, внизу, зовёт меня! Пусти!

— Именно поэтому и постой. Разве твой сын называл бы тебя "отец", а не "тятя", как обычно?

Радим замер, взгляд его заметался — и Услада увидела, как правда медленно доходит до него, вытесняя отцовский страх холодным осознанием.

— Он всегда звал меня тятей, — прошептал кузнец. — С малых лет.

Из колодца донёсся ещё один звук — уже не голос, а низкое, утробное рычание, от которого у всех, кто стоял рядом, волосы встали дыбом. Потом что-то тяжело плюхнулось в воду на дне, будто крупное тело перевернулось или задвигалось.

— Отходим, — скомандовал Ярополк, вытаскивая меч из ножен. — Все отходят от колодца, живо!

Толпа отхлынула на несколько шагов. Ярополк остался ближе всех, меч наготове, глаза прикованы к тёмному зеву колодца.

— Мирко, — тихо позвала Услада, доставая из-за пазухи узелок трав, что дал ей дед Ждан, — если ты там, если ты настоящий — дай знак, который знаем только мы двое.

Тишина. Потом, спустя долгую, тяжёлую паузу, снизу донёсся голос — на этот раз слабый, дрожащий, без прежней утробной ноты, звучащий как настоящий, испуганный Мирко:

— Яблоки… у деда Кузьмы… помнишь?

У Услады отпустило в груди от облегчения.

— Это он! — крикнула она. — Это настоящий Мирко, тяните его!

Соседи бросились к вороту, начали спешно спускать ведро с привязанной верёвкой пошире, чтобы человек мог ухватиться. Через несколько долгих минут, показавшихся вечностью, из глубины показалась мокрая, дрожащая рука, вцепившаяся в край сруба.

— Тяните! — крикнул Ярополк, хватая эту руку и помогая подняться.

Из колодца, весь мокрый, перепачканный илом, дрожащий крупной дрожью, вылез Мирко — живой, но с диким, затравленным взглядом человека, только что видевшего что-то, чего лучше было бы не видеть.

Радим бросился к сыну, обнял, не обращая внимания на грязь и воду.

— Сынок, живой, слава богам, живой!

Мирко цеплялся за отца, всё ещё не в силах говорить, зубы его стучали то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Услада подошла ближе, накинула на плечи друга свою тёплую накидку.

— Что там было, Мирко? — спросила она тихо. — Что тебя утащило?

Мирко поднял на неё глаза, полные страха.

— Не тебя оно звало сначала, — прошептал он. — Меня. Твоим голосом. Голосом твоей матери. Сказало, что ты упала в колодец, что нужна помощь. Я перегнулся посмотреть — и меня будто дёрнули за ноги, потянули вниз, в темноту.

— А потом?

— Потом там, внизу… — Мирко зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминание. — Там было лицо. Не человеческое. Белое, распухшее, с пустыми глазницами, и оно улыбалось, Услада, оно улыбалось, глядя на меня, как на еду.

Ярополк, вложив меч обратно в ножны, присел рядом с Мирко.

— Как ты выбрался?

— Не знаю. Оно вдруг отпустило меня, будто испугалось чего-то. Или потеряло интерес.

Услада вспомнила момент, когда назвала настоящий отзыв, известный только им двоим — про яблоки деда Кузьмы. Может быть, именно попытка твари подделать голос, не зная истинного отклика, и заставила её на миг ослабить хватку.

— Радим, — сказал Ярополк, поднимаясь, — колодец нужно завалить камнями до утра. Никому больше не подходить к нему ночью.

— А как же вода? — растерянно спросил кузнец.

— Придётся ходить к соседскому колодцу, пока мы не разберёмся, что здесь творится. — Ярополк повернулся к Усладе. — Времени у нас теперь ещё меньше, чем ты думала. Если тварь из-под земли уже добралась до колодца в центре деревни, значит, граница слабеет быстрее, чем говорил твой дед Ждан.

Услада кивнула, чувствуя, как решимость вытесняет страх.

— Тогда идём в лес сегодня же, не дожидаясь полуночи.

— А Мирко? — Ярополк взглянул на дрожащего, ещё не оправившегося юношу. — Он в таком состоянии не пойдёт с нами.

— Пойду, — прохрипел Мирко неожиданно твёрдо, поднимаясь на ноги, несмотря на дрожь в коленях. — Пойду, потому что теперь знаю, с чем мы имеем дело. И потому что не хочу, чтобы то, что чуть не сожрало меня в колодце, добралось до кого-то ещё в этой деревне.

Радим попытался возразить, удержать сына, но Мирко твёрдо покачал головой.

— Я иду, отец. Прости, но иду.

Услада посмотрела на друга с благодарностью и тревогой одновременно — тревогой за то, что придётся вести в опасный лес человека, только что вырванного из лап смерти, и благодарностью за то, что он всё же решил идти.

— Тогда собираемся, — сказала она. — Сумерки почти сгустились. Пора выступать к Навьему лесу.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Дорога в Навий лес

Они вышли из деревни, когда небо потемнело окончательно и на нём высыпали первые звёзды. Впереди шла Услада с костяной печатью на шнурке поверх рубахи и узелком трав деда Ждана за пазухой. Следом, всё ещё бледный после пережитого, но упрямо державшийся на ногах, шагал Мирко с топором кузнеца в руках — единственным оружием, которое отец согласился ему дать. Замыкал шествие Ярополк с обнажённым мечом наготове.

— Знаешь дорогу? — спросил Ярополк, когда деревенские избы остались позади и впереди встала тёмная стена леса.

— Дед Ждан сказал — тропа начинается от старой мельницы, дальше идёт вдоль ручья до чёрного дуба, — ответила Услада. — Он сам не раз ходил этим путём, пока не ослеп.

— А если тропа заросла или изменилась?

— Тогда пойдём по ручью. Вода не врёт, куда течёт — туда и путь.

Они миновали заброшенную мельницу, чьё колесо давно рассохлось и не крутилось, и углубились в лес. Деревья здесь стояли гуще, чем на опушке, стволы их были покрыты мхом даже в верхней части, будто сырость этого места никогда не высыхала полностью.

— Странно тихо, — заметил Мирко, оглядываясь по сторонам. — Ни птиц, ни зверья не слышно.

Он был прав — обычный лесной гул, стрекот сверчков, редкий крик ночной птицы, всё это отсутствовало напрочь. Только звук их собственных шагов по хвойной подстилке да далёкое журчание ручья нарушали тишину.

— Дед Ждан предупреждал, — сказала Услада. — Чем ближе к чёрному дубу, тем тише становится лес. Живое туда не заходит.

— Обнадёживающе, — пробормотал Ярополк, но в его голосе не было насмешки — только напряжённая сосредоточенность человека, готового к любой неожиданности.

Они шли уже около часа, следуя вдоль русла ручья, когда впереди, между деревьями, замерцал слабый свет — не яркий, а тусклый, зеленоватый, будто болотный огонёк.

— Стой, — тихо скомандовал Ярополк, останавливая всех жестом руки. — Что это?

— Не знаю, — прошептала Услада, всматриваясь в мерцание. — Дед Ждан не говорил ни о каких огнях.

Свет не двигался, оставаясь на одном месте среди деревьев, будто ждал их приближения.

— Может, обойдём стороной? — предложил Мирко.

— Ручей ведёт прямо туда, — заметила Услада. — Если свернём, можем сбиться с пути.

Ярополк вглядывался в мерцание ещё несколько мгновений, потом принял решение.

— Идём осторожно. Держитесь позади меня.

Они двинулись вперёд, медленнее прежнего, каждый шаг сопровождался хрустом ветки под ногой, показавшимся оглушительным в мёртвой тишине леса. Свет становился ближе, и вскоре стало видно его источник — не болотный огонь, а старая, покосившаяся часовенка, вросшая в землю почти по самую крышу, с прогнившим крестом наверху. Из единственного узкого оконца лился тот самый зеленоватый свет.

— Часовня в глухом лесу, — пробормотал Мирко. — Не слыхал о такой раньше.

— Это старое капище, — тихо сказала Услада, разглядывая покосившиеся стены, покрытые резьбой, что явно предшествовала христианским крестам. — Кто-то позже поставил крест поверх языческого святилища, чтобы освятить это место, да только не помогло, видно.