Aleksey Nik – Не́жить (страница 5)

Влас резко поднял голову, глаза его сузились.

— Покажи, — потребовал он.

У Услады не было выбора — отказ выглядел бы куда подозрительнее, чем короткий показ. Она вытащила оберег, стараясь держать его так, чтобы не видно было всех деталей резьбы.

— Материнский оберег, — сказала она. — От сглаза.

Влас протянул руку.

— Дай посмотреть.

— Он мне дорог, староста. Не хочу, чтобы чужие руки его трогали.

— Дай сюда, — повторил Влас жёстче, и в его голосе прозвучало что-то похожее на страх, тщательно скрываемый за приказным тоном.

Ярополк, наблюдавший за этой сценой, вмешался неожиданно на стороне Услады.

— Оставь девушку в покое, староста. Материнская память — дело святое, не нам в неё лезть без причины.

Влас бросил на дружинника недовольный взгляд, но руку опустил.

— Иди, — буркнул он Усладе. — И держись подальше от кладбища по ночам, ясно тебе?

— Ясно, — ответила Услада и вышла, чувствуя спиной тяжёлый, внимательный взгляд старосты.

На улице её нагнал Ярополк — вышел следом почти сразу, придерживая шаг рядом с ней.

— Ты соврала там, внутри, — сказал он без обиняков.

— О чём?

— О том, что не знаешь ничего особенного про мать. У тебя лицо не умеет врать, девица. Дёргается уголок губ, когда говоришь неправду.

Услада остановилась, посмотрела на него внимательно.

— А тебе какое дело до правды или лжи дочери знахарки?

— Такое, что меня прислали разбираться с нежитью, а не с деревенскими сплетнями. И тот оберег, что ты прячешь, — не простая безделица от сглаза. Я видел похожие знаки в старых книгах, что хранятся в княжьей библиотеке. Это печати старых культов, тех, что чтили богов до крещения.

Услада почувствовала, как внутри всё сжимается — этот чужак, присланный из города, знал больше, чем должен был.

— Ты много читал для простого дружинника, — заметила она осторожно.

— Я не всегда был дружинником. — Ярополк на мгновение отвёл взгляд, будто вспоминая что-то, о чём не любил говорить. — Прежде чем взять меч, я три года провёл при монастырской школе, где учился грамоте и слушал рассказы старых монахов о временах до крещения Руси. Многие вещи, которые обычные люди считают сказками, я знаю не понаслышке.

— И что ты знаешь про такие печати?

— Что их ставили на могилы тех, кто уходил не обычной смертью, а по особому обряду. Жертвенному обряду.

Услада промолчала, но молчание её было красноречивее слов.

— Твоя мать была такой жертвой, верно? — тихо спросил Ярополк. — Поэтому её могила пуста, и поэтому по деревне бродит нежить.

— Если ты уже всё знаешь, зачем спрашиваешь?

— Затем, что знать и слышать подтверждение — не одно и то же. И затем, что если я прав, то дело куда серьёзнее, чем просто разграбленная могила, и мне нужно понимать, с чем я имею дело, прежде чем действовать.

Услада огляделась — улица была пустой, все ещё толпились у избы, обсуждая утренние события.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Расскажу тебе то, что знаю. Но не здесь, на виду у всей деревни. И не потому, что доверяю тебе, а потому что мне нужна помощь, а ты, похоже, единственный человек, кроме деда Ждана, кто способен воспринять это всерьёз.

— Где тогда?

— На выгоне, за околицей, через час. И приходи один, без Власа.

Ярополк кивнул, не задавая больше вопросов, — качество, которое Услада невольно оценила.

— Буду.

Она пошла прочь по улице, чувствуя, как впервые за это утро на душе стало чуть легче — не оттого, что беда миновала, а оттого, что теперь у неё было на одного союзника больше. Хотя доверять этому союзнику полностью она пока не решалась — слишком уж быстро и слишком уж много он знал для случайного дружинника, посланного разбираться со слухами о нежити.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Первая жертва

Выгон за околицей зарос густой некошеной травой — сюда пастухи гоняли скот только по весне, а к середине лета трава здесь стояла по пояс, скрывая идущего почти по грудь. Услада пришла первой, села на старый пень у края леса и стала ждать.

Ярополк появился спустя четверть часа, без коня, пешком, как она и просила.

— Никто не видел, как я ушёл, — сказал он, садясь напротив, на поваленное бревно. — Рассказывай.

Услада рассказала всё — про уговор с Мореной, про мать, что вызвалась данью, про незавершённый обряд и про то, что осталось всего две ночи, чтобы закрыть открывшуюся дверь между мирами.

Ярополк слушал молча, не перебивая, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Значит, староста знает про это, — сказал он, когда она закончила. — И молчит.

— Дед Ждан говорит, что род Власа хранит эту тайну поколениями. Что дед самого Власа заключал предыдущий уговор.

— Тогда понятно, почему он так занервничал из-за твоего оберега. — Ярополк потёр подбородок. — Он боится, что если правда выйдет наружу, вся деревня узнает, какую цену платили их предки за спокойствие. И боится ещё больше, что новый уговор придётся заключать при его старейшинстве.

— Дед Ждан сказал то же самое.

— И вы собираетесь идти в этот Навий лес сегодня ночью?

— Да. Мирко идёт со мной.

Ярополк помолчал, разглядывая рукоять своего меча.

— Я тоже пойду.

— Ты веришь во всё это? — спросила Услада с удивлением. — Час назад ты говорил старосте, что сомневаешься в очевидном.

— Я говорил это при Власе, потому что не доверяю ему. Но я не идиот, девица. Оберег в твоих руках — подлинная древняя вещь, не подделка. Пустая могила без следов взлома или подкопа снаружи. Странное поведение всей деревни, особенно старосты. Всё это складывается в картину, которую сложно объяснить обычным колдовством живых людей.

— И тебе не страшно идти против того, во что ты не веришь до конца?

— Мне поручено разобраться с нежитью в этих краях. Если я откажусь идти туда, где, возможно, кроется корень беды, из страха или сомнений — грош цена мне как дружиннику.

Услада посмотрела на него с новым уважением.

— Хорошо. Встретимся у изгороди Мирко, как стемнеет.

Они разошлись — Ярополк вернулся в деревню первым, Услада выждала ещё немного, чтобы не идти следом за ним и не вызвать подозрений. Когда она наконец поднялась с пня, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожный багровый цвет.

Домой она вернулась, когда тётка Гостена уже хлопотала у печи, готовя нехитрый ужин.

— Где ты была весь день? — спросила тётка, не поднимая глаз от котелка.

— У старосты. Потом гуляла, думала.

— Влас что-то говорил про дружинника из города?

— Говорил. Приехал разбираться с нежитью.

Гостена перекрестилась.

— Дай Бог, чтобы разобрался поскорее. Люди в деревне уже боятся из домов выходить.