Aleksey Nik – Не́жить (страница 4)

— Одна? — Голос Услады дрогнул.

— Не одна. — Дед Ждан протянул ей костяную печать обратно. — Возьми это с собой, оно укажет путь и защитит от чужих голосов в лесу. Но идти рядом с тобой может любой, кто пойдёт по своей воле, зная риск. Только помни: в Навьем лесу правда и морок неразличимы на слух и на вид. Всё, что ты там увидишь и услышишь, может быть либо истиной, либо ловушкой Морены, желающей заманить ещё одну душу вместо положенной.

— Я пойду с тобой, — сказал Мирко без колебаний.

— Ты не обязан…

— Обязан. Ты моя подруга с тех пор, как мы вместе воровали яблоки у деда Кузьмы. Я не отпущу тебя одну в лес, где бродят мертвецы.

Услада посмотрела на него благодарно, но тут же вспомнила о старосте.

— А как же Влас? Он ведь ждёт меня после полудня.

Дед Ждан нахмурился.

— Влас знает про уговор больше, чем говорит. Его дед был тем старейшиной, кто заключал последний до этого договор с Мореной, и с тех пор власть в Ольшанке передаётся в его роду не просто так, а как плата за хранение тайны. Если Влас узнает, что ты собираешься в Навий лес без его ведома, он может помешать — не потому что не верит, а потому что боится, что новый уговор ляжет на его же плечи, если старый провалится.

— Значит, к нему нельзя идти, — сказал Мирко.

— Идти можно, — возразила Услада. — Но говорить всей правды не стоит. Скажу, что скорблю и хочу побыть одна пару дней. А сама тем временем соберусь в лес.

Дед Ждан кивнул одобрительно.

— Разумно для юной девицы, только вчера потерявшей мать. Никто не удивится, если ты закроешься от людей на день-другой.

Он поднялся с лавки, подошёл к полке у печи, снял с неё небольшой узелок из холстины, перевязанный бечёвкой.

— Возьми ещё вот это. Здесь травы для отвода морока и щепоть земли с могилы твоей прабабки, тоже бывшей знахаркой. Она защитит тебя от голосов, что будут звать твоим собственным именем изнутри леса.

Услада взяла узелок, спрятала вместе с костяной печатью.

— Спасибо, дед Ждан.

— Не благодари прежде времени. — Старик снова сел, лицо его вдруг стало очень усталым. — Ступайте с миром, дети. И помните — в Навьем лесу нельзя откликаться на голос, зовущий по имени, покуда сами не увидите, кто зовёт, ясно, при свете, не в тумане и не в тени.

Они вышли из избы деда Ждана, когда солнце уже клонилось к полудню. Со стороны деревенской площади всё ещё доносился гул сходки — люди спорили, что делать с осквернённой могилой, кто-то требовал позвать попа из соседнего села, кто-то — сжечь всё дотла и пересыпать солью, по старому обычаю от нежити.

— Когда пойдём? — спросил Мирко, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не услышали.

— Сегодня ночью. Дед Ждан сказал, у нас две ночи осталось, зачем терять время.

— А как же Влас и разговор с ним?

Услада на мгновение остановилась, глядя в сторону избы старосты.

— Схожу к нему сейчас, отговорюсь. А ночью — в лес.

Она не сказала Мирко, что, идя к старосте, собирается не только отговориться, но и присмотреться — вдруг что-то в лице или словах Власа выдаст, насколько глубоко тот замешан в эту старую, кровавую тайну деревни.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Дружинник из города

Изба старосты Власа стояла в самом центре Ольшанки, самая большая в деревне, с резными наличниками и высоким крыльцом — знак того, что род Власа держал власть не первое поколение. Когда Услада подошла, во дворе уже стоял чужой конь, гнедой, породистый, каких в деревне отродясь не водилось.

— Гость у Власа, — заметил стоявший неподалёку мужик, чинивший плетень. — Дружинник из города, говорят. Прислали разбираться, что тут за нечисть завелась.

Услада замедлила шаг. Появление дружинника меняло дело — теперь придётся не только скрывать поход в Навий лес от старосты, но и от человека, чья должность обязывала вмешиваться во всё необычное.

Она поднялась на крыльцо, постучала. Дверь открыла жена старосты, полная женщина с встревоженным лицом.

— Услада? Что тебе?

— Влас звал меня после полудня.

— Заходи, заходи. Только он не один, у него человек от князя сидит.

В горнице за столом действительно сидели двое — Влас, всё такой же грузный и неспешный, и молодой мужчина в дорожной одежде, но с выправкой военного человека: прямая спина, коротко стриженная борода, у пояса — меч в потёртых ножнах, повидавших не одну дорогу.

— А, дочь знахарки, — сказал Влас, кивая на лавку напротив. — Садись. Это Ярополк, дружинник из княжьего города. Прислан разобраться с тем, что у нас творится.

Ярополк окинул Усладу быстрым, оценивающим взглядом — таким смотрят на человека, пытаясь понять, представляет ли он опасность или пользу.

— Слышал, ты вчера ночью была на кладбище, — сказал он без предисловий. — Расскажи, что видела.

— А ты сам кто такой, чтобы я тебе рассказывала?

— Ярополк, дружинник князя Твердислава. Направлен разобраться со слухами о нежити в здешних краях — говорят, целая деревня в панике из-за пустой могилы и воющих мертвецов.

— Не слухи это, — сказала Услада тихо. — Я своими ушами слышала голос матери с кладбища. И тётка Гостена слышала тоже.

— Голоса на кладбище ночью можно объяснить десятком способов, ни один из которых не требует нежити, — сказал Ярополк без насмешки, но твёрдо. — Ветер в дуплах старых деревьев, дикие звери, обман слуха с перепугу.

— А пустой гроб — это тоже ветер?

Ярополк промолчал, и это было красноречивее любого ответа.

— Раскопанная могила — дело серьёзное, — сказал он наконец. — Но чаще всего за такими случаями стоят живые люди — либо воры, что промышляют мертвыми телами для колдовских снадобий, либо просто злая шутка недоброжелателей. Прежде чем говорить о нежити, я должен исключить все обычные причины.

— Исключай, сколько угодно, — сказал Влас, барабаня пальцами по столу. — Только пока ты исключаешь, деревня в страхе, а люди требуют защиты. Я послал за тобой не для того, чтобы ты сомневался в очевидном.

— В очевидном, старейшина, я и сам сомневаюсь до тех пор, пока не увижу собственными глазами, — отрезал Ярополк. — Такова моя служба.

Услада наблюдала за этой перепалкой, отмечая про себя — Влас держится напряжённо, слишком напряжённо для человека, обеспокоенного лишь порядком в деревне. Пальцы его выбивали дробь по столу быстрее, чем того требовал разговор, а взгляд то и дело метался к окну, в сторону кладбища.

— Влас, — сказала она, пользуясь паузой, — ты хотел о чём-то со мной поговорить.

Староста бросил быстрый взгляд на Ярополка, потом на Усладу.

— Верно. Хотел спросить, знаешь ли ты что-нибудь о делах твоей матери, что могло бы объяснить случившееся. Травы какие-нибудь особые она хранила, снадобья, может, кому-то долг оставила, за которым могли явиться недобрые люди.

Это была явная попытка направить разговор в сторону обыденного объяснения — того самого, о котором говорил Ярополк.

— Ничего такого не знаю, — соврала Услада, глядя старосте прямо в глаза. — Мать была обычной знахаркой. Лечила хвори, принимала роды, только и всего.

Влас выдержал её взгляд, но что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, у самых уголков глаз.

— Тогда ступай домой, скорби спокойно. Мы с Ярополком сами разберёмся, что здесь происходит.

— Я хочу побыть одна пару дней, — сказала Услада, вставая с лавки. — Не хочу, чтобы люди в деревне глазели на дочь той, чья могила пуста, и шептались за спиной.

— Разумно, — согласился Влас чуть поспешно. — Заприся дома, никуда не выходи ночами, пока мы не разберёмся с этим делом.

— Как скажешь, староста.

Она направилась к выходу, но у самой двери Ярополк окликнул её:

— Постой.

Услада обернулась.

— Тот оберег, что у тебя за пазухой, — сказал дружинник, — откуда он у тебя?

Услада похолодела внутри, но не подала виду.

— Какой оберег?

— Костяной, на шнурке. Заметил, как ты его нащупывала под рубахой, пока сидела здесь.