Aleksey Nik – Не́жить (страница 3)

— Кость.

— Человеческая?

— Не знаю. Маленькая какая-то.

Он снова протянул руку, аккуратнее, и вытащил из земли небольшой, потемневший от времени предмет — не кость, а резной костяной оберег на истлевшем шнурке, в форме то ли птицы, то ли какого-то другого существа с распростёртыми крыльями.

— Что это? — прошептала Услада.

— Не видал такого раньше. — Мирко повертел оберег в руках. — Похож на те, что дед Ждан иногда режет, только этот старше во много раз.

Услада взяла оберег у него из рук. Костяная поверхность была холодной, несмотря на летнее утреннее солнце, и от неё исходило странное, почти неуловимое ощущение — будто держишь в руках что-то, что смотрит на тебя в ответ.

— Отнесём деду Ждану, — сказала она. — Он должен знать, что это.

— А если он тоже промолчит, как Влас?

— Тогда придётся заставить его говорить.

Со стороны деревни донёсся звон била — созывали на утреннюю сходку у избы старосты, обсуждать, что делать с осквернённой могилой. Мирко поднялся, отряхнул колени.

— Пойдём тогда сейчас, пока все на сходке. Дед Ждан один в своей избе останется, никто мешать не будет.

Услада сжала оберег в кулаке, спрятала его за пазуху, туда же, где под рубахой лежал материнский крестик.

— Пойдём, — согласилась она.

Они вышли с кладбища не через главные ворота, а через пролом в изгороди с дальней стороны, чтобы не встретиться с расходящейся толпой. Позади, на разрытой могиле, лежала забытая кем-то лопата старосты, и лёгкий утренний ветер шевелил над ней комья свежей глины, будто под землёй всё ещё что-то дышало.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Дочь ведьмы

Изба деда Ждана стояла на самом краю деревни, ближе к лесу, чем к остальным дворам, — так повелось ещё с тех пор, как сказители и знахари селились особняком, у границы дикого и обжитого. Дед Ждан был слеп уже пятнадцать лет, но дом свой знал наизусть и передвигался по нему увереннее многих зрячих.

Услада постучала в дверь костяшками пальцев. Изнутри донёсся скрип лавки, шаркающие шаги.

— Кто там? — спросил дед Ждан прежде, чем открыть.

— Услада. И Мирко со мной.

Дверь отворилась. Дед Ждан стоял на пороге, седой, сгорбленный, с белёсыми, незрячими глазами, которые, казалось, всё равно видели больше, чем нужно.

— Знахаркина дочь, — сказал он, не двигаясь с места. — Заходи. И ты, кузнецов сын, заходи тоже, не стой на пороге, дом не выстужай.

Они вошли в избу, пропахшую сушёными травами и воском. На стенах висели пучки полыни, зверобоя, ещё каких-то трав, которых Услада не узнавала, а в углу, у печи, стоял старый резной посох с навершием в виде змеиной головы.

— Садитесь, — сказал дед Ждан, нащупывая рукой лавку и опускаясь на неё сам. — Полагаю, вы не просто так пришли, а по поводу того, что на кладбище приключилось.

— Ты уже знаешь? — удивился Мирко.

— Слепой не значит глухой, кузнецов сын. Мокрина так кричала, что я и в своей избе всё слышал. Да и не только это. — Он повернул незрячее лицо к Усладе. — Ты ведь тоже её слышала этой ночью, верно? Мать свою.

У Услады перехватило дыхание.

— Откуда ты знаешь?

— Оттого, что не в первый раз такое случается в Ольшанке. И оттого, что твоя мать была последней в роду знахарок, которые эту тайну хранили. Теперь, видно, тебе придётся хранить.

— Какую тайну?

Дед Ждан помолчал, ощупью нашёл на столе глиняную кружку с водой, отпил.

— Прежде чем я скажу тебе, покажи, что вы там нашли на старом кладбище. Не думай, что я не почуял — от тебя пахнет старой костью и глиной с той части погоста, куда уже сорок лет никто не ходит.

Услада переглянулась с Мирко, потом достала из-за пазухи костяной оберег и вложила в протянутую ладонь деда Ждана. Тот провёл пальцами по резьбе, и лицо его застыло — не от удивления, а от узнавания чего-то давно ожидаемого и всё же нежеланного.

— Птица-Мара, — сказал он тихо. — Так и знал, что рано или поздно кто-то до неё докопается.

— Что это за оберег? — спросила Услада.

— Не оберег. Печать. — Дед Ждан сжал костяную фигурку в кулаке. — Такими печатями метили могилы тех, кого хоронили не по обычному чину, а по особому уговору.

— Какому уговору?

Дед Ждан долго молчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Наконец вздохнул тяжело, как человек, снимающий с плеч груз, который нёс слишком долго.

— Слушайте тогда, раз пришли за правдой, а не за сказками на ночь. Много поколений назад, ещё до того, как в Ольшанке поставили церковь, предки наши жили тут иначе — чтили старых богов, тех, что до крещёного Бога здешние земли держали. И один из них — Морена, богиня смерти и зимнего сна, чьё имя нынче поминают только в страшных сказках да заговорах от мора.

— Мачеха Марена, — тихо сказал Мирко. — Мать говорила, ею детей пугают, чтобы в лес одни не ходили.

— Не мачеха. И не сказка. — Голос деда Ждана стал жёстче. — Морена — сила настоящая, старше самой деревни. И предки наши, спасаясь от великого мора, что косил тогда людей десятками за одну ночь, заключили с ней уговор.

— Какой уговор? — спросила Услада, чувствуя, как холодеет внутри.

— Раз в поколение — а поколение это тридцать три года, столько лет было первому старейшине, что уговор заключал, — деревня должна отдать Морене одну душу добровольно. Не убийством, не жертвоприношением на алтаре, а истинной, доброй волей человека, что сам согласится уйти за всех остальных. Взамен Морена держит границу — не пускает мор в деревню, не пускает лихо ночное, не пускает нежить с болот.

Услада почувствовала, как земля будто уходит из-под ног, хотя она сидела на лавке.

— И моя мать…

— Твоя мать была этой данью, — тихо закончил дед Ждан. — Она сама вызвалась, тридцать три года прошли с прошлого уговора, и она пошла на это добровольно, зная, что делает. Мы с ней провели обряд по всем правилам, ещё месяц назад, тайно, ночью, у старого дуба в лесу. Она должна была умереть спокойно, во сне, в означенный час — и уйти к Морене чисто, без остатка, без возврата.

— Но она умерла от болезни, — прошептала Услада, вспоминая последние дни матери — жар, бред, кашель с кровью. — Это была не смерть по уговору.

— Именно так. — Дед Ждан покачал головой. — Хворь пришла раньше срока, забрала её тело прежде, чем душа успела уйти правильным путём. Обряд остался незавершённым. И теперь…

— И теперь Морена решила, что уговор нарушен, — договорил Мирко, — и требует новую плату. А пока не получит — не держит границу.

— Хуже. — Дед Ждан сжал костяную печать так, что побелели костяшки пальцев. — Незавершённый обряд — это не просто нарушенный уговор. Это открытая дверь. Душа твоей матери, Услада, застряла между двумя мирами — не ушла к Морене до конца, но и не осталась среди живых. И пока эта дверь открыта, через неё могут проходить не только она.

— Что значит — не только она?

Дед Ждан повернул к ней своё незрячее лицо, и Услада впервые за всё время разговора увидела на нём неподдельный страх.

— Это значит, дитя моё, что этой ночью на кладбище встала не только твоя мать.

Мирко резко обернулся к окну, будто ожидал увидеть за мутным стеклом чью-то тень. За окном был всего лишь полдень, солнце заливало двор, но от слов деда Ждана в избе будто похолодало.

— Что нам делать? — спросила Услада. — Как закрыть эту дверь?

— Есть способ. Обряд можно завершить и после смерти, если успеть до истечения трёх дней с ночи первого выхода. Но для этого нужно провести душу твоей матери через границу самой, тем же путём, каким она должна была пройти — через Навий лес, к чёрному дубу, где заключался уговор.

— А если не успеем?

Дед Ждан долго молчал.

— Тогда через три ночи граница откроется полностью. И вся нежить, что копилась под этой землёй веками, выйдет на волю. А Морена, не получив свою плату, сама придёт за долгом — и возьмёт его не с одной души, а со всей деревни.

В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в печи. Услада смотрела на костяную птицу-печать в руке деда Ждана и думала о том, что ещё вчера утром её единственной заботой было, как пережить похороны матери, — а теперь речь шла о судьбе всей Ольшанки.

— Значит, у нас три ночи, — сказала она. — Считая с сегодняшней?

— Считая с прошедшей. Осталось две.

— Тогда чего мы ждём? — Мирко вскочил с лавки. — Веди нас в этот Навий лес, дед Ждан, показывай дорогу.

— Не всё так просто, кузнецов сын. — Старик покачал головой. — Я слеп, и в Навий лес мне ходу нет уже много лет — тот, кто однажды провёл там обряд, второй раз пройти той же тропой не может, иначе сам останется в долгу у Морены. Идти должна Услада — как дочь той, кто нарушил уговор, и как единственная, в чьих жилах течёт кровь последней знахарки рода.