Aleksey Nik – Не́жить (страница 2)

Утром деревню разбудил не петух, а крик.

Кричала Мокрина, жена мельника, — она первой пришла на кладбище прибрать могилу своей матери и увидела разрытый холм над свежим погребением знахарки. Крик разнёсся по улице быстрее, чем любые слова, и уже через четверть часа у ограды толпились люди — кто с вилами, кто просто в исподнем, накинув кожух поверх рубахи.

Услада стояла в задних рядах, у самой изгороди, и слушала, как перешёптываются соседи.

— Пустой гроб, — говорил кто-то. — Своими глазами видал.

— Знахарка встала. Как есть, встала и пошла.

— Не зря она травы такие держала, что и живому человеку не всякие поднять.

— Тише вы. Дочь её рядом стоит.

Услада не отвела глаз, не отвернулась. Она смотрела на разрытую могилу, на брошенную рядом лопату старосты Власа, который приказал раскопать землю до конца, чтобы убедиться — не показалось ли Мокрине спросонья.

— Пусто, — подтвердил Влас, отряхивая руки от глины. — Как есть, пусто.

Он был грузным мужчиной с седой бородой, заплетённой в две косицы по старому обычаю, и говорил медленно, будто каждое слово взвешивал на безмене.

— Куда ж она делась? — спросила Мокрина, всё ещё дрожа. — Мёртвые сами не встают.

— Волки, — сказал кто-то из мужчин. — Разрыли, утащили.

— Волки крышку не сдвигают аккуратно, — возразил другой. — Волки ломают, грызут. А тут будто открыли и вышли.

Услада шагнула вперёд, к самой яме.

— Дозвольте посмотреть.

Влас посмотрел на неё исподлобья.

— Тебе там смотреть нечего, девка. Иди домой.

— Это моя мать.

— Была твоя мать. Теперь — либо она где-то бродит непокоем, либо кто-то её тело украл на злое дело. И то, и другое — не твоего ума забота.

— Как это не моего? — Голос у Услады дрогнул, но она не отступила. — Я всю ночь слышала, как она звала меня с кладбища. Своим голосом звала. Тётка Гостена подтвердит.

Толпа зашумела, задвигалась. Гостена, стоявшая рядом с Усладой, побледнела и вцепилась в её рукав.

— Услада, не надо…

— Надо, тётка. Пусть люди знают правду, а не гадают.

Влас сузил глаза, шагнул к Усладе почти вплотную.

— Ты хочешь сказать, девка, что твоя мать восстала из могилы и звала тебя по имени?

— Хочу сказать, что я это слышала. И тётка тоже.

Все повернулись к Гостене. Та мяла в руках край платка, не поднимая глаз.

— Гостена, — сказал Влас, — скажи как есть. Слышала ты что или нет?

— Слышала, — тихо сказала Гостена. — Голос был. Похожий на её голос.

По толпе прошёл ропот, кто-то отступил на шаг назад, кто-то перекрестился по-старому, двумя перстами.

— Нежить, — прошептал кто-то. — Как в дедовы времена.

— Цыц! — рявкнул Влас, и толпа притихла. — Нечего попусту болтать. Мало ли что спросонья почудится ночью на кладбище. Расходитесь по домам, займитесь делом. А ты, — он обернулся к Усладе, — зайди ко мне после полудня. Разговор есть.

— О чём разговор?

— О твоей матери. И о том, что дальше делать.

Услада хотела ещё что-то сказать, но Влас уже отвернулся и пошёл прочь, а следом за ним потянулась и толпа, негромко переговариваясь. Осталась только Гостена, всё ещё держащая Усладу за рукав, и — чуть в стороне, у самой изгороди — Мирко, сын кузнеца.

Он не подходил, стоял, опершись на кол ограды, и смотрел на Усладу так, как смотрят на человека, которому хотят помочь, но не знают, с чего начать. Когда Услада заметила его взгляд, Мирко наконец подошёл.

— Слыхал, что случилось, — сказал он. — Прибежал, как только Гостена по деревне закричала.

— Значит, уже вся деревня знает.

— Половина. Вторая половина узнает к обеду. — Мирко посмотрел на разрытую могилу, потом снова на Усладу. — Ты правда слышала её голос?

— Правда.

— И что она звала?

— Не разобрала слов. Но звала так, как всегда звала меня ужинать. Тем же тоном.

Мирко помолчал, потом сказал то, чего Услада от него не ожидала:

— Я тебе верю.

— Даже Влас не поверил толком.

— Влас никому не верит, кроме себя. — Мирко понизил голос. — Знаешь, мой отец говорил как-то, по пьяному делу, что у старосты с этим кладбищем свои счёты. Что-то он про это знает, да молчит.

— Что именно?

— Не знаю. Отец сам не договорил, испугался, что лишнее сболтнул. Но с тех пор я приглядываюсь — Влас каждую весну сюда ходит один, без надобности вроде бы, и подолгу стоит у старых могил, у той части кладбища, где кресты почти сгнили, самые древние.

Услада посмотрела в сторону, о которой говорил Мирко, — в дальний угол погоста, заросший бурьяном, где действительно виднелись покосившиеся, почерневшие от времени кресты, почти неразличимые под мхом.

— Пойдём посмотрим, — сказала она.

— Сейчас? При всех?

— Все уже разошлись.

Гостена, не отпуская рукав Услады, покачала головой.

— Не ходи туда, дитятко. Не ко времени это.

— А ко времени будет, когда мать снова начнёт звать меня по ночам?

Гостена промолчала, отпустила рукав.

Услада и Мирко пошли вдоль ограды, обходя свежую могилу стороной, к дальнему, заброшенному краю кладбища. Земля здесь была твёрже, не тревожили её лопатой, наверное, уже много лет. Кресты стояли вкривь и вкось, некоторые упали и лежали в траве, полусгнившие.

— Вот, смотри, — сказал Мирко, останавливаясь у одного из холмиков, почти сровнявшегося с землёй. — Тут никакого имени не разобрать. А земля рыхлая, будто копали недавно.

Услада присела, разгребла траву у основания холма. Земля действительно была мягче, чем вокруг, будто её тревожили не так давно, несмотря на то что крест сверху казался столетним.

— Странно, — сказала она. — Крест старый, а земля свежая.

— Может, кто-то подкапывал?

— Или наоборот, — Услада подняла взгляд на Мирко, — кто-то подсыпал новую землю, чтобы скрыть, что здесь давно ничего нет.

Они переглянулись. Мирко опустился на корточки рядом, начал разгребать землю руками, торопливо, без прежней осторожности.

— Погоди, — сказала Услада, но Мирко уже наткнулся пальцами на что-то твёрдое.

Он отдёрнул руку.