Aleksey Nik – Не́жить (страница 1)

Aleksey Nik

Не́жить

Третья ночь

Услада сидела на лавке у остывшей печи и считала капли, падавшие с крыши. Дождь шёл третий день подряд, и от этого весь дом пропах сырой землёй и мокрым деревом. Мать всегда говорила, что такой дождь смывает след — и живых, и мёртвых.

— Услада, ты бы поела, — сказала тётка Гостена, ставя на стол миску с кашей. — Со вчерашнего дня крошки во рту не было.

— Не хочу.

— Так нельзя. Мать бы не одобрила.

Услада подняла голову и посмотрела на тётку долгим взглядом. Гостена отвела глаза первой, взялась поправлять платок, хотя поправлять там было нечего.

— Мать умерла три дня назад, — сказала Услада. — Её похоронили вчера. А сегодня ты говоришь мне, чего бы она хотела.

— Я хочу, чтобы ты жила, дитятко. Вот и всё, чего я хочу.

За окном заскрипела калитка. Гостена вздрогнула, быстро подошла к оконцу, отодвинула занавеску из холстины.

— Кто там?

— Ветер, наверное, — ответила Услада, хотя ветра не было. Дождь шёл ровно, без порывов, отвесно.

Гостена постояла ещё немного, вглядываясь в темноту, потом задёрнула занавеску и повернулась.

— Ложись спать. Завтра третья ночь после погребения. Дед Ждан велел никому из дома не выходить.

— Почему именно третья?

— Так заведено. — Гостена не смотрела в глаза. — Спи, Услада.

Услада легла на свою лежанку, но не закрыла глаз. Она слушала, как тётка задвигает засов на двери, как гремит цепью пёс во дворе, как капли всё так же падают с крыши — одна, другая, третья. Считать капли было легче, чем думать о матери в земле, под дождём, в темноте.

Она уснула не сразу, а когда уснула, ей приснилось, будто мать зовёт её с огорода, и голос был совсем такой же, как всегда — тёплый, немного хрипловатый от табака-дыма. Услада проснулась резко, будто её толкнули.

Дверь была открыта.

Не распахнута настежь, а именно открыта — на ширину ладони, ровно настолько, чтобы в щель тянуло сырым воздухом с улицы. Засов лежал на полу, целый, не сломанный, просто снятый.

— Тётка Гостена, — позвала Услада шёпотом.

Ответа не было. Лежанка тётки была пуста, одеяло скомкано, будто та вставала второпях.

Услада поднялась, накинула на плечи материнскую душегрейку — единственную вещь матери, которую не отдали в приданое умершим обычаем, — и подошла к двери. За порогом, в жидком лунном свете, пробивавшемся сквозь тучи, стояли мокрые следы. Босые. Ведущие от калитки к дому и обратно, к калитке, а дальше терялись в направлении кладбища.

— Тётка!

Она вышла на крыльцо. Дождь уже почти прекратился, только с застрехи капало. Пёс во дворе не лаял — он лежал, свернувшись у конуры, и не поднял головы, когда Услада прошла мимо. Живой, дышит, но будто спит с открытыми глазами.

Со стороны кладбища донёсся звук — не вой, не крик, а что-то среднее, протяжное и низкое, будто кто-то тянул одну ноту голосом, у которого давно кончился воздух.

Услада замерла у калитки.

— Тётка Гостена, ты меня слышишь?

Никто не ответил. Звук со стороны кладбища смолк так же внезапно, как начался.

Она понимала, что нужно вернуться в дом, разбудить соседей, позвать деда Ждана. Но ноги сами понесли её к тропинке, что вела через выгон к церковному погосту — туда, где вчера закопали мать.

Тропинка была скользкой от глины. Услада шла, придерживаясь за жерди изгороди, и с каждым шагом звук в ушах становился отчётливее — не вой уже, а будто кто-то разгребает землю, скребёт по чему-то твёрдому.

У самой ограды кладбища она увидела тётку Гостену. Та стояла спиной к Усладе, неподвижно, склонив голову, будто разглядывала что-то у своих ног.

— Тётка! — Услада бросилась к ней. — Ты что здесь делаешь, ты меня напугала…

Гостена медленно повернулась. Лицо у неё было спокойное, слишком спокойное, глаза приоткрыты не полностью, будто она спала стоя.

— Она зовёт, — сказала Гостена тихим, ровным голосом, вовсе на неё не похожим. — Слышишь? Зовёт по имени.

— Кто зовёт?

Гостена не ответила, снова повернулась к могиле — свежий холм с деревянным крестом, ещё пахнущий срубленной елью, из которой сколотили крест. Только теперь Услада увидела: холм был разрыт. Не полностью, но с одного края земля осыпалась внутрь, будто что-то толкало её изнутри, а не снаружи.

— Тётка, отойди оттуда.

— Она звала тебя, Услада. Не меня. Тебя.

По спине пробежал холод, не имевший отношения к сырой ночи.

— Кто звал?

Гостена медленно подняла руку и указала на разрытую могилу.

— Мать твоя.

Услада не помнила, как оказалась на коленях у холма. Земля была рыхлая, влажная, легко подавалась под пальцами. Она разгребала её, не думая, что делает, пока не наткнулась на доски гроба. Крышка была сдвинута — не расколота, не сломана, а именно сдвинута, будто изнутри её просто отодвинули в сторону.

Гроб был пуст.

— Тётка, — прошептала Услада, — гроб пустой.

— Знаю, — сказала Гостена тем же чужим, спокойным голосом. — Она встала. Как и обещала.

— Что значит — обещала? Кому обещала?

Гостена посмотрела на неё в первый раз с ясностью в глазах, будто на миг проснулась внутри собственного тела.

— Беги домой, Услада. Пожалуйста. Беги и не оглядывайся.

И тут где-то за спиной, из глубины кладбища, снова раздался тот же протяжный звук — но теперь ближе, и в нём Услада впервые различила что-то похожее на слово. Не разобрать какое, но интонация была узнаваемой — так мать звала её с огорода, когда пора было ужинать.

Услада вскочила, схватила тётку за руку, дёрнула на себя.

— Идём, идём отсюда!

Гостена не сопротивлялась, но и не помогала — шла, как кукла, которую тянут за верёвочку. Они миновали ограду кладбища, вышли на тропинку, и тут звук раздался снова, на этот раз совсем близко, за спиной, там, где заканчивался ряд крестов.

Услада не обернулась. Она тащила тётку за собой, спотыкаясь на скользкой глине, и думала только об одном — не оглядываться, не оглядываться, как в старых сказках, где обернувшийся на зов мёртвого сам становится мёртвым.

Они добежали до дома, когда небо на востоке начало сереть. Услада захлопнула дверь, задвинула засов, привалилась к нему спиной, тяжело дыша.

Гостена опустилась на лавку, обхватила голову руками.

— Что это было, тётка? Скажи мне, что это было?

— Не спрашивай меня, — прошептала Гостена. — Спроси деда Ждана. Он знает про такое. Он всегда знал.

— А ты? Ты знаешь?

Тётка подняла на неё измученные глаза, в которых уже не было той жуткой пустоты, только страх — обычный, человеческий страх.

— Я знаю только то, что твоя мать была не простой знахаркой, Услада. И то, что случилось этой ночью — ещё не конец. Это только начало.

За окном, там, где серело небо над крышами Ольшанки, снова, тише прежнего, донёсся протяжный, зовущий звук — и теперь Услада была уверена: он звал именно её по имени.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Пустая могила