Aleksey Nik – МЕДНЫЙ ОБЛИК ПЕТЕРБУРГА (страница 5)

— Значит, — тихо произнёс Вершинин, — придётся искать ответы там, где бумаге ещё не позволили исчезнуть. Аглая Романовна, вы упоминали старейшину общины на реке Оять — Ефимью Саввишну. Как скоро мы можем отправиться к ней?

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава пятая. Фабрика на Обводном канале

— Поезд до Оять-погоста ходит трижды в неделю, — ответила Аглая. — Ближайший — послезавтра утром. Раньше не выйдет: дальше пути нет, придётся нанимать сани от станции.

— Значит, два дня у нас есть, — сказал Вершинин, — и потратить их следует не на ожидание, а на след, который мы уже нашли. Прохоров, вы говорили, что подобные подошвы штампуют на паровых фабриках. Сколько их в городе?

— Четыре, ваше высокоблагородие. Обуховская, на Выборгской стороне; Ронталера на Литейном — там больше офицерские сапоги шьют; фабрика Скорохода на Заставской, самая крупная; и ещё небольшая мастерская Гольдберга на Обводном канале, она с иностранными машинами работает, узор подошвы у неё особый, я слыхал.

— Особый узор — это то, что нам нужно, — кивнул Вершинин. — Едем к Гольдбергу.

Фабрика Гольдберга встретила их гулом машин, слышным ещё с улицы, и запахом варёной кожи и машинного масла, от которого у Аглаи, непривычной к городским мануфактурам, тут же заслезились глаза.

— Экая вонь, — пробормотала она, прижимая к носу платок.

— Прогресс редко пахнет розами, — заметил Вершинин, толкая тяжёлую железную дверь конторы.

Хозяин — сам Соломон Маркович Гольдберг, невысокий, юркий человек с проницательным взглядом и порыжевшими от табака усами, — принял их без промедления, едва услышав слово «следователь».

— Чем обязан, ваше высокоблагородие? Уж не пожар ли кто заподозрил, не приведи Господь?

— Пожара не было, — успокоил его Вершинин, доставая из папки лист бумаги с зарисованным по памяти отпечатком подошвы — набросок был грубоват, но узор Вершинин перерисовал тщательно, по горячим следам. — Скажите, эта подошва — ваша работа?

Гольдберг взял лист, надел на нос пенсне, долго вглядывался.

— Моя, — сказал он наконец с явной гордостью, смешанной с настороженностью. — Модель «Германъ», по образцу венской колодки, машина из Лейпцига штампует. Такой рисунок больше нигде в Петербурге не сделают — я патент выправил в прошлом году.

— Кому вы продаёте обувь с этой подошвой?

Гольдберг развёл руками.

— Дело коммерческое, ваше высокоблагородие, покупатель не докладывает, для чего сапоги берёт. Но модель дорогая, не для простого люда — офицерам продаём, инженерам с фабрик, чиновникам достаточного чина. Штучный товар, если угодно.

— У вас ведётся книга заказов? Список тех, кто покупал именно эту модель за последний месяц?

— Ведётся, как не вестись — иначе как я налоги плачу, — Гольдберг подошёл к конторке, вынул из ящика толстую разлинованную тетрадь и принялся листать её, послюнявив палец. — Так-с, так-с... модель «Германъ», размеры сорок второй и сорок третий... вот, извольте: за последний месяц продано семь пар.

— Назовите покупателей.

Гольдберг зачитал список — четыре армейских офицера, два инженера с Путиловского завода и, седьмым в перечне, значилось имя, от которого Аглая, стоявшая у окна, резко обернулась.

— Никита Фомич Гаврюшин, — прочитал Гольдберг. — Заплатил наличными, доставку просил на квартиру на Васильевском острове, седьмая линия.

— Помощник Северцева, — тихо произнесла Аглая. — Тот самый, о котором я говорила ночью.

Вершинин почувствовал знакомое, почти физическое напряжение, охватывавшее его всякий раз, когда разрозненные нити следствия вдруг сходились в один узел.

— Соломон Маркович, — сказал он, — когда именно была совершена эта покупка?

Гольдберг сверился с записью.

— Двадцать девятого декабря, ваше высокоблагородие. Неделю назад ровно.

— То есть накануне того дня, когда Северцев получил ящик с находками из Оятской экспедиции, — заметила Аглая.

— Именно, — подтвердил Вершинин. Он поблагодарил хозяина фабрики, оставил ему свою карточку с просьбой немедленно уведомить Канцелярию, если Гаврюшин или кто-либо иной вновь явится за подобным заказом, и вышел на морозную улицу вместе с Аглаей и притихшим Прохоровым.

— Едем на седьмую линию Васильевского острова, — распорядился он, усаживаясь в поджидавшие сани.

Квартира Гаврюшина оказалась заперта, а хозяйка дома, сдававшая комнаты внаём, сообщила, что жилец не появлялся со вчерашнего утра и задолжал за неделю.

— Обходительный молодой человек, — добавила она, впрочем, без особой теплоты в голосе, — да больно скрытный. Письма получал часто, а от кого — не сказывал. И третьего дня к нему приходил гость, важный такой, в шубе с бобровым воротником, они полдня в комнате просидели, а после гость ушёл сердитый.

— Вы разглядели гостя?

— Издали видала, из окна кухни. Высокий, с тростью, лицо не приметила — воротник шубы поднят был.

Вершинин попросил разрешения осмотреть комнату — хозяйка не возражала, лишь заметила, что за долг придётся ответить кому-нибудь, раз уж жилец пропал. Комната Гаврюшина оказалась почти пуста: узкая кровать, стол, несколько книг по этнографии на полке — и никаких личных бумаг, ни писем, ни записей. Кто-то успел побывать здесь раньше следствия и вынести всё, что могло дать зацепку.

— Второй раз за сутки нас опережают, — заметил Вершинин, оглядывая пустые ящики стола. — Кто бы ни стоял за похищением идола, он действует быстро и хладнокровно, точно знает наши шаги наперёд.

— Или наперёд знает шаги Модеста Аполлоновича, — тихо добавила Аглая, — а мы просто идём по его следу с опозданием.

Вершинин повернулся к ней.

— Вы полагаете, Гаврюшин мог быть в сговоре с Братством с самого начала?

— Я не знаю, Пётр Аркадьевич, — призналась она. — Но если так, значит, я работала бок о бок с предателем два года и ничего не заметила. Мысль эта мне отвратительна.

В её голосе прозвучала неподдельная боль, и Вершинин, глядя на неё, впервые за это долгое утро почувствовал не только профессиональный интерес следователя, но и нечто похожее на сочувствие человеку, чей упорядоченный мир учёного вдруг обрушился в одночасье.

— Не вините себя раньше времени, — сказал он мягче, чем собирался. — Люди, служащие Братству вроде того, о котором говорил Ланевский, умеют скрывать свою природу годами. Это их ремесло, а не ваша слепота.

Аглая благодарно взглянула на него, но тут же вновь посуровела лицом, будто устыдившись минутной слабости.

— Что теперь, Пётр Аркадьевич?

— Теперь, — сказал Вершинин, выходя из опустевшей комнаты, — мы объявим розыск Никиты Фомича Гаврюшина по всей столице, установим наблюдение за домом Ланевского на случай, если гость с тростью и бобровым воротником вернётся, и используем оставшиеся до поезда два дня, чтобы узнать как можно больше о Братстве Медного Круга из источников, до которых оно, надеюсь, ещё не успело дотянуться.

— Каких источников?

Вершинин на мгновение задумался, будто взвешивая, стоит ли делиться этой мыслью вслух, а затем произнёс с лёгкой, невесёлой усмешкой:

— У меня есть старый знакомый, Аглая Романовна. Человек, который тридцать лет собирает петербургские слухи и легенды с таким же усердием, с каким вы собираете предания северных деревень. Он давно отошёл от дел, живёт затворником в Коломне и не любит, когда его тревожат по пустякам. Но сегодняшний день, боюсь, пустяком не назовёшь.

— Кто он?

— Бывший следователь Особой канцелярии, мой учитель по службе, — ответил Вершинин, направляясь к саням. — Аполлинарий Егорович Крутицын. Если кто в этом городе и помнит времена, когда пропал без вести отец Северцева, так это он.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава шестая. Дом в Коломне

Коломна встретила их тем особым, тихим убожеством, что отличает окраинные кварталы старой столицы от парадного блеска Невского проспекта: покосившиеся заборы, обшарпанные фасады доходных домов, узкие переулки, где снег лежал грязными, нетронутыми дворницкой метлой кучами.

Дом Крутицына оказался двухэтажным, деревянным, с резными, потемневшими от времени наличниками и печной трубой, из которой лениво поднимался дымок. Вершинин постучал условным стуком — три коротких удара, пауза, ещё один, — привычка, сохранившаяся, видно, с давних лет службы.

Дверь отворилась не сразу. На пороге возник высокий, худой старик с длинной седой бородой и цепким, отнюдь не старческим взглядом серых глаз — тем же взглядом, каким, подумалось Аглае, наверняка обладал в молодости и сам Вершинин.

— Пётр, — произнёс старик без особого удивления, будто ждал этого визита. — Не заходил три года, а тут вдруг явился, да ещё с барышней. Стряслось что-то серьёзное.

— Стряслось, Аполлинарий Егорович, — подтвердил Вершинин. — Позвольте войти, разговор не для порога.

Крутицын посторонился, впуская их в тесную, но опрятную горницу, где вдоль стен теснились книжные полки, а на столе среди бумаг стоял медный самовар, уже пыхтевший паром.

— Присаживайтесь, — велел он, разливая чай по трём чашкам с потемневшей позолотой. — Рассказывайте, что за нужда привела бывшего ученика к старому затворнику.

Вершинин коротко, без лишних подробностей, изложил события минувшей ночи: смерть Северцева, пропажу идола, рассказ Ланевского о Братстве Медного Круга, исчезнувшее архивное дело и, наконец, упоминание Аполлона Игнатьевича Северцева — отца покойного, пропавшего без вести тридцать лет назад.