Aleksey Nik – МЕДНЫЙ ОБЛИК ПЕТЕРБУРГА (страница 4)
На этом абзац обрывался, а следующая страница начиналась уже с описания химического состава ила, добытого вместе с идолом. Вершинин перечитал строку трижды, пытаясь понять, кого имел в виду Северцев под словом «предшественник», но так и не нашёл ответа.
К восьми утра, как и было условлено, Прохоров привёл в кабинет профессора Ланевского — невысокого, полного человека лет пятидесяти пяти, с бакенбардами, тщательно расчёсанными на прусский манер, и явным недовольством на круглом, красноватом от мороза лице.
— Это неслыханно, — заявил он с порога, не дожидаясь приветствия. — Будить человека моих лет ни свет ни заря, тащить в промёрзшее здание, точно преступника...
— Присаживайтесь, Аристарх Феодосьевич, — невозмутимо предложил Вершинин, указывая на стул. — Разговор будет короток, если вы станете отвечать прямо, и долог, если станете уклоняться.
Ланевский сел, всё ещё бормоча что-то о произволе полиции, но, увидев пустой постамент, разом замолчал.
— Идола нет, — произнёс он изменившимся тоном.
— Именно так. А Модест Аполлонович Северцев минувшей ночью утонул в Неве при обстоятельствах, которые я затрудняюсь назвать обычным несчастным случаем. Вы, полагаю, уже наслышаны.
— Наслышан, — тихо подтвердил Ланевский. — Швейцар внизу рассказал, пока я поднимался. Не могу поверить.
— А я не могу поверить, — заметил Вершинин, — что человек, трижды навещавший этот кабинет без приглашения хозяина в последние две недели, ничего не знает о причинах его смерти. Аглая Романовна утверждает, что после каждого вашего визита Модест Аполлонович был мрачен. О чём вы говорили?
Ланевский покосился на сидевшую в углу Аглаю — она, вопреки уговору, вернулась к назначенному часу, успев лишь наскоро умыться и переодеться, — и вздохнул.
— Я предупреждал его об опасности, — сказал он наконец. — Не о мистической — о научной и репутационной. Модест Аполлонович собирался провести частный, никем не засвидетельствованный эксперимент над находкой государственной важности. Случись что — а случилось именно «что», — вся Академия оказалась бы замешана в скандале. Я настаивал на официальной описи, привлечении комиссии, свидетелей.
— Вы предлагали ему это из заботы о репутации Академии или из личного интереса к идолу?
Ланевский поджал губы.
— Вы позволяете себе излишне резкие предположения, господин следователь.
— Я задаю вопросы, на которые вы вправе не отвечать, — так же ровно возразил Вершинин, — но тогда мне придётся сделать собственные выводы, а они, боюсь, будут не в вашу пользу. Итак: интересовались ли вы идолом сами, помимо служебных обязанностей?
Профессор долго молчал, разглядывая свои руки.
— Интересовался, — признал он наконец. — Я тридцать лет занимаюсь электротехникой и физикой атмосферных явлений, господин следователь. Когда Модест Аполлонович показал мне первую страницу своих записей о так называемом Трёхликом Хранителе — о переносе воли умирающего в неодушевлённый предмет, — я увидел в этом не суеверие, а нечто иное: возможное свидетельство неизвестного науке физического принципа. Быть может, сходного с тем, что лежит в основе беспроволочной передачи сигнала, которую я сам испытываю последние два года.
Вершинин переглянулся с Аглаей — та едва заметно кивнула, подтверждая свою догадку.
— У вас есть беспроволочный телеграфный аппарат?
— Есть, — не стал отрицать Ланевский. — Экспериментальный, собственной конструкции, установлен в моём кабинете на Васильевском острове. Но при чём здесь он?
— При том, — сказал Вершинин, — что кто-то, возможно, наблюдал за обрядом Северцева на набережной с помощью подобного устройства, не выходя из тёплого помещения. У вас есть алиби на минувшую ночь, Аристарх Феодосьевич?
Ланевский побледнел.
— Вы полагаете, что я... — он не договорил, задохнувшись от возмущения. — Господин следователь, я весь вечер провёл дома, за работой над докладом для мартовского заседания Академии. Моя экономка может подтвердить, что я не выходил из кабинета до полуночи.
— А после полуночи?
— После полуночи я лёг спать, как и подобает человеку моих лет. Свидетелей моему сну, разумеется, нет.
Вершинин помолчал, обдумывая услышанное.
— Скажите, Аристарх Феодосьевич, вам знакомо название «Братство Медного Круга»?
Реакция профессора оказалась красноречивее любых слов: он резко выпрямился на стуле, побледнел ещё сильнее и бросил быстрый, почти испуганный взгляд на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.
— Откуда вам это известно? — спросил он шёпотом.
— Значит, знакомо, — констатировал Вершинин. — Рассказывайте, профессор. И на этот раз, будьте добры, без уверток — я вижу по вашему лицу, что вы напуганы не моим вопросом, а самим предметом.
Ланевский долго молчал, потирая пухлыми пальцами виски, и когда заговорил, голос его звучал глухо, будто он выдавливал слова через силу.
— Братство Медного Круга — общество, основанное ещё во времена государя Николая Павловича, — начал он. — Официально — клуб любителей древностей и механических диковин, из тех, что нынче в моде среди петербургской знати. Неофициально... поговаривают, что Братство ищет способ соединить древние обряды северных народов с новейшими достижениями механики и электричества. Соединить веру и науку, если угодно, в единый инструмент власти.
— Инструмент власти над чем? — резко спросила Аглая, до этого молчавшая.
— Над волей людей, сударыня, — тихо ответил Ланевский, не глядя на неё. — Так, по крайней мере, гласит молва среди тех немногих в Академии, кто вообще слышал это название и не побоялся о нём заговорить. Хранитель, о котором писал Северцев, — не первая подобная находка, которой интересовалось Братство. Ходят слухи о предыдущих экспедициях, снаряжённых на его же деньги, задолго до Северцева.
Вершинин вспомнил недописанную строку в тетради:
— Вам известны имена этих прежних исследователей? — спросил он.
— Одно имя я слышал, — нехотя произнёс Ланевский. — Профессор Аполлон Игнатьевич Северцев. Отец Модеста Аполлоновича. Он вёл схожие изыскания на севере лет тридцать назад и пропал без вести во время одной из экспедиций — считается, замёрз в тайге. Тела так и не нашли.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи. Аглая медленно поднялась со стула, глядя на профессора широко раскрытыми глазами.
— Модест Аполлонович никогда не упоминал при мне отца, — сказала она. — Ни разу за три года переписки.
— Значит, он либо не знал правды о его исчезновении, либо знал и предпочитал молчать, — заметил Вершинин. — Аристарх Феодосьевич, кто сейчас возглавляет Братство Медного Круга?
Ланевский покачал головой.
— Этого я не знаю, господин следователь, и, честно признаюсь, знать не желаю. Люди, задававшие подобные вопросы слишком настойчиво, имели обыкновение исчезать из петербургского общества самым внезапным образом — кто уезжал за границу без объяснений, кто, как говорят, попадал в психиатрическую лечебницу за «нервическое расстройство». Я человек науки, а не героического романа, и предпочитаю прожить остаток дней в своём кабинете с телеграфным аппаратом, а не гоняться за тайными обществами.
— Однако вы согласились прийти сегодня и всё же рассказали, — заметил Вершинин.
— Согласился, потому что Модест Аполлонович был мне если не другом, то добрым коллегой, — ответил профессор с неожиданной горечью. — И потому что, видит Бог, я устал молчать. Но дальше этого моя смелость, господин следователь, боюсь, не простирается. Больше мне сказать нечего.
Вершинин понимал: давить сейчас бесполезно — испуганный человек либо замкнётся окончательно, либо начнёт лгать, лишь бы отвязаться. Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Благодарю за откровенность, Аристарх Феодосьевич. Прошу вас никуда не выезжать из Петербурга в ближайшие дни — вы, вероятно, понадобитесь следствию ещё не раз.
Когда профессор, торопливо откланявшись, покинул кабинет, Аглая повернулась к Вершинину, и в глазах её читалась смесь потрясения и решимости.
— Отец и сын, оба искавшие одного и того же Хранителя, оба поплатившиеся жизнью, — произнесла она медленно. — Пётр Аркадьевич, это уже не просто мистическое происшествие. Это семейная трагедия длиной в тридцать лет, и Братство Медного Круга стоит в её центре.
— Согласен, — коротко ответил Вершинин, убирая блокнот в карман. — И раз так, нам необходимо найти хоть одного живого свидетеля, заставшего первую экспедицию Аполлона Игнатьевича. Прохоров!
Околоточный, дожидавшийся за дверью, заглянул в кабинет.
— Слушаю, ваше высокоблагородие.
— Что удалось узнать в архиве по Братству Медного Круга?
Прохоров помялся, явно не желая начинать доклад с дурных вестей.
— Ваше высокоблагородие... дело в том, что архивная папка с этим названием значится в описи, а самого дела внутри — нет. Кто-то изъял его, и, судя по пыли на соседних папках, изъял давно, ещё до моего поступления на службу.
Вершинин и Аглая переглянулись. Молчание, повисшее между ними, было красноречивее любых слов: Братство, о котором говорил Ланевский с таким страхом, судя по всему, имело доступ не только к петербургским особнякам и лабораториям, но и к архивам самой Особой следственной канцелярии.