Aleksey Nik – МЕДНЫЙ ОБЛИК ПЕТЕРБУРГА (страница 3)

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава третья. Швейцар и незваный гость

Лестница угловой башни была узкой, каменной, стёртой посередине множеством ног за полтора века существования здания. Вершинин спускался медленно, держась ближе к стене, где половицы под каменной облицовкой скрипели тише. За спиной, вопреки его знаку, шли шаги — лёгкие, но решительные.

— Я же велел вам остаться, — не оборачиваясь, произнёс он.

— Вы велели, а я не обещала слушаться, — отозвалась Аглая шёпотом. — Кроме того, если это Ланевский или кто-то из Братства, я узнаю его быстрее вас.

Спорить времени не было. Внизу, в коридоре, ведущем к служебному входу, брезжил слабый свет — не электрический, не масляный, а какой-то иной, дрожащий, зеленоватый, будто кто-то нёс перед собой фонарь с цветным стеклом.

Вершинин прижался к углу и выглянул.

У приоткрытой служебной двери, там, где недавно стоял швейцар, теперь никого не было — только его форменная шапка валялась на полу, а сам зеленоватый свет мерцал где-то за поворотом, в глубине коридора, ведущего к запасникам.

— Швейцар! — окликнул Вершинин, не выходя из-за угла. — Отзовитесь!

Ответом была тишина, а затем — звук, от которого у Вершинина похолодело внутри: тихий, ровный скрип, будто что-то тяжёлое медленно волокли по каменному полу.

— Оставайтесь здесь, — велел он Аглае уже без прежней мягкости.

— Ни за что, — отрезала она.

Он не стал больше спорить и, держа револьвер наготове, шагнул в коридор. Зеленоватый свет исчез так же внезапно, как появился, — будто кто-то задул фонарь или спрятал его за пазуху. Вершинин дошёл до поворота, заглянул за угол.

Швейцар лежал на полу у входа в запасник, без чувств, но живой — грудь его мерно поднималась и опускалась. Рядом с ним, на каменных плитах, был рассыпан снег, занесённый, видимо, с улицы через открытую на миг дверь.

— Прохоров! — крикнул Вершинин что было сил, надеясь, что околоточный ещё не успел уйти далеко. — Прохоров, сюда, живо!

Топот сапог не заставил себя ждать — Прохоров, ещё не покинувший здание, вбежал в коридор, придерживая шашку.

— Что случилось, ваше высокоблагородие?

— Швейцара кто-то оглушил. Осмотрите его, приведите в чувство, если возможно, и заприте служебную дверь на все засовы. Аглая Романовна, — Вершинин повернулся к ней, — идола унёс не один человек — если Северцева забрал Хранитель, а идола вынесли отсюда до нашего с вами прихода, значит, кто-то знал точное время визита Северцева к Неве и точное время, когда кабинет опустеет. Кто ещё, помимо вас и Ланевского, знал расписание Модеста Аполлоновича на сегодняшний вечер?

Аглая, опустившись на колени рядом со швейцаром и осторожно ощупывая его затылок, ответила не сразу.

— Его помощник, Никита Фомич Гаврюшин. Он вёл всю переписку Модеста Аполлоновича, знал о каждой встрече, каждом визите.

— Где его найти?

— Он снимает комнату где-то на Васильевском острове, точного адреса я не знаю, но в канцелярии Кунсткамеры должны быть его бумаги.

Прохоров, склонившийся над швейцаром, вдруг поднял голову.

— Ваше высокоблагородие, он приходит в себя.

Швейцар застонал, приоткрыл глаза, замотал головой, будто отгоняя дурной сон.

— Кто на вас напал? — спросил Вершинин, присаживаясь рядом.

— Не знаю... не видел лица, — прохрипел швейцар. — Вошёл человек, в шинели, с зелёным фонарём в руке... сказал, что от Академии, за какими-то бумагами... а после — темнота...

— Куда он направился после того, как вы упали?

— Не помню... кажется, наверх... к башне...

Вершинин переглянулся с Аглаей. Значит, пока они разговаривали в кабинете, незваный гость мог подняться совсем близко, а после — спуститься другим путём, тем самым скрипом, что они слышали.

— В здании есть чёрная лестница? — спросил он у швейцара.

— Есть, ваше высокоблагородие... с запасников прямо во двор... для доставки экспонатов...

Вершинин поднялся, отряхнул колени.

— Прохоров, останьтесь при швейцаре, вызовите врача. Аглая Романовна, идёмте — посмотрим, не оставил ли наш гость следов на чёрной лестнице.

Следы, впрочем, обнаружились быстро: у самой двери на задний двор, там, где утоптанный снег во дворе сходился со ступенями, отпечатался ясный след сапога — крупного размера, с необычным, ромбовидным рисунком подошвы, какого Вершинин прежде не встречал.

— Фабричная работа, — заметил он, присев на корточки и разглядывая отпечаток при свете фонаря. — Не сапожник тачал, машина штамповала. Такую подошву делают на паровых фабриках обуви — их в Петербурге три или четыре, не больше.

— Значит, у нас есть зацепка, — сказала Аглая, и в голосе её впервые за ночь прозвучало что-то похожее на надежду.

— Есть, — согласился Вершинин, поднимаясь. — Но зацепка эта подождёт до утра — фабрики раньше восьми не откроются, а нам ещё предстоит разговор с профессором Ланевским. Идёмте в дом, здесь холодно, а разговор с вами, Аглая Романовна, я ещё не закончил. Вы остановились на том, что требовалось для обряда, который затеял Северцев.

Они вернулись в тепло служебного коридора, где Прохоров уже усаживал пришедшего в себя швейцара на стул и совал ему в руки кружку с горячим сбитнем, раздобытым неизвестно откуда.

— Обряд требовал трёх условий, — заговорила Аглая, отогревая руки о собственное дыхание. — Первое — идол должен коснуться земли, где был найден, хотя бы горстью той самой земли, принесённой вместе с ним. Второе — тот, кто проводит обряд, должен произнести клятву на языке вожан, слово в слово, без единой ошибки. И третье, самое важное...

Она замолчала, будто вспоминая что-то неприятное.

— Третье?

— Третье — рядом не должно быть ни одного постороннего человека, кроме кровного родственника волхва или того, кому волхв сам передал право слушать. Иначе, по преданию, Хранитель принимает постороннего за врага, желающего похитить силу обряда, и... поступает с ним соответственно.

— Как поступает?

Аглая посмотрела на него прямо, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с горьким торжеством собственной правоты.

— Забирает под лёд, Пётр Аркадьевич. Или под землю, или в огонь — смотря по тому, какая стихия ближе к месту обряда. Модест Аполлонович выбрал Неву, потому что земля из Оятской экспедиции была речным илом.

Вершинин долго молчал, обдумывая услышанное.

— Значит, если верить преданию, Северцев допустил ошибку в клятве или же кто-то посторонний оказался рядом с ним на льду. Но свидетели говорят, что он был один.

— Один на льду — да, — тихо сказала Аглая. — Но что, если посторонний находился не на льду, а здесь, в этом здании, и наблюдал за обрядом иным способом? Модест Аполлонович был человеком науки — он мог устроить какое-нибудь механическое наблюдение, зрительную трубу, переговорное устройство...

Вершинин выпрямился.

— Переговорную трубу с набережной до кабинета в Кунсткамере? Это не невозможно технически, но потребовало бы прокладки провода через полгорода.

— А если не провод, а что-то другое? — вмешался вдруг Прохоров, до этого молчавший. — Простите, ваше высокоблагородие, только я слыхал, что в столице завелись частные телеграфные линии — беспроволочные, на манер тех, что испытывают в Военном ведомстве. Богатые люди балуются, у кого деньги есть.

Вершинин посмотрел на околоточного с неожиданным уважением.

— Прохоров, вы иногда удивляете меня своей осведомлённостью. Хорошо. Значит, к утренним делам добавляется ещё одно: узнать, у кого в Петербурге есть беспроволочный телеграф и не приобретал ли подобное устройство Модест Аполлонович Северцев или кто-либо из его окружения.

— Ланевский, — тихо сказала Аглая. — Он читал лекции по новейшим достижениям электротехники наравне с этнографией. Если у кого и могло быть такое устройство, так у него.

Вершинин посмотрел на часы, вынутые из жилетного кармана. Стрелки показывали без четверти пять утра.

— До встречи с профессором остаётся немногим более трёх часов, — сказал он. — Предлагаю провести их с пользой: Прохоров, отправляйтесь в архив Канцелярии за сведениями о Братстве Медного Круга, как только откроются двери. Аглая Романовна, вам необходим отдых — вы на ногах со вчерашнего дня.

— Отдых подождёт, — возразила она. — Я хочу присутствовать при разговоре с Ланевским.

— Присутствовать вы будете, — согласился Вершинин, — но сперва позавтракаете и хотя бы час поспите в приёмной канцелярии, иначе к восьми утра вы будете годны разве что упасть в обморок, а не задавать вопросы профессору. Это не просьба, Аглая Романовна.

Она хотела было возразить, но, встретив его твёрдый взгляд, лишь устало кивнула.

— Хорошо. Час — и ни минутой больше.

Когда за окном забрезжил первый, ещё серый свет зимнего рассвета, а колокол на Исаакиевском соборе пробил шесть раз, Вершинин остался в опустевшем кабинете хранителя древностей один, при свете одной-единственной свечи, и раскрыл тетрадь Северцева заново — на этот раз с намерением прочесть её от первой до последней страницы, не пропуская ни строки.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава четвёртая. Профессор Ланевский

К половине восьмого Вершинин успел прочесть тетрадь дважды. Записи обрывались на полуслове тем самым размытым чернильным пятном, что он заметил ещё ночью, но перед этим Северцев успел набросать короткий, тревожный абзац, который Вершинин выписал себе в блокнот отдельно: