Aleksey Nik – МЕДНЫЙ ОБЛИК ПЕТЕРБУРГА (страница 2)

— Опоздали куда, Аглая Романовна?

Она подняла на него глаза — серые, тревожные, но ясные, без тени той истерии, что Вершинин уже привык видеть у людей, столкнувшихся с необъяснимым.

— Остановить то, что Модест Аполлонович собирался сделать сегодня ночью. Он написал мне телеграмму вчера утром: «Испытаю ритуал в одиночестве, дабы не подвергать иных риску. Если через сутки не будет вестей — сожгите тетрадь и идола, не читая». Я не успела на дневной поезд. И вот... — она обвела рукой кабинет, — вот к чему это привело.

Вершинин долго молчал, глядя то на неё, то на пустой постамент, то на недописанную строку в тетради.

— Хорошо, Аглая Романовна, — сказал он наконец. — Присядьте. Расскажите мне всё, что знаете о Трёхликом Хранителе — с самого начала, ничего не упуская. У меня чувство, что до рассвета нам обоим предстоит поработать, а не спать.

За окном, где-то над невской набережной, глухо и протяжно взревел гудок ночного дирижабля воздушной почты, и звук этот, отражённый мёрзлыми стенами старого здания, показался Вершинину похожим на чей-то далёкий, полный муки стон.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава вторая. Что рассказала Аглая Романовна

Аглая села на предложенный Вершининым стул у стола, не снимая пальто, и первым делом придвинула к себе тетрадь Северцева, будто хотела удостовериться, что та цела.

— Вы позволите? — спросила она, уже касаясь страниц.

— Не трогайте, — остановил её Вершинин. — Это вещественное доказательство. Расскажите мне словами — тетрадь я прочту сам, позже, внимательно.

Она убрала руку и сцепила пальцы на коленях.

— Хорошо. Только предупреждаю: то, что я скажу, вы, скорее всего, сочтёте бредом провинциальной барышни, начитавшейся народных сказок.

— Я уже видел, как лёд на Неве открывается и закрывается без трещины, — сухо возразил Вершинин. — На сегодня моя способность удивляться исчерпана. Говорите как есть.

— Вожане — народ, живший на землях между Невой и Чудским озером задолго до прихода словен, — начала она, и голос её выровнялся, приобрёл ту особую убеждённость, с какой люди говорят о предмете, которому посвятили годы. — Их вера почти не сохранилась в письменных источниках — только в устных преданиях, которые я записывала в северных деревнях последние пять лет. По этим преданиям, у вожан существовал обряд перехода: умирающий волхв, чувствуя приближение смерти, мог перенести свою волю — не душу целиком, а именно волю, то, чем он повелевал соплеменниками, — в особый идол. Такой идол называли Хранителем.

— Для чего это делалось?

— Чтобы род не остался без вождя духовного в трудную годину. Хранитель, по преданию, мог говорить с живыми через того, кто первым коснётся его после смерти прежнего волхва. Мог вести. Мог карать нарушивших клятву. Легенда прямо говорит: Хранитель судит по старому закону, а не по новому, и не знает милосердия к тем, кто предал слово.

Прохоров, до этого молча топтавшийся у двери, не выдержал:

— Позвольте, сударыня, а Северцев-то чем перед этим идолом провинился? Он же не вожанин, а статский советник.

Аглая посмотрела на околоточного с некоторым раздражением — не за вопрос, а, кажется, за то, что её перебили.

— Модест Аполлонович нарушил не клятву вожан. Он нарушил своё собственное слово. Он обещал старейшине последней сохранившейся общины на реке Оять, что находка не покинет земель, где её нашли, пока не будет проведён обряд возвращения. А вместо этого распорядился доставить идола прямиком в Петербург, в свой кабинет.

— Зачем же он нарушил обещание, если знал о риске? — спросил Вершинин.

— Из тщеславия, — ответила Аглая почти без паузы, и в голосе её прозвучала горечь, не оставлявшая сомнений: слово далось ей нелегко. — Он мечтал стать первым, кто докажет всей Академии, что легенда о Хранителе — не сказка, а действующий, физически проверяемый обряд. Понимаете, Пётр Аркадьевич, для учёного его толка доказать существование настоящего, работающего языческого чуда — значило перевернуть саму науку. Он говорил мне: «Если я прав, Аглая Романовна, то вся европейская этнография последних тридцати лет — детский лепет».

— И вы ему помогали?

Вопрос прозвучал резче, чем Вершинин собирался его задать. Аглая вскинула на него взгляд — прямой, без тени смущения.

— Я ему возражала, ваше высокоблагородие. Каждый день, начиная с того момента, как ящик из Оятской экспедиции прибыл в Петербург. Я говорила ему, что старейшина Ефимья Саввишна предупреждала: обряд без соблюдения полного круга условий не усмиряет Хранителя, а пробуждает его в ярости. Северцев смеялся. Он называл это суевериями необразованных крестьян.

— Однако вы всё-таки прибыли сюда сегодня ночью, а не остались в Вологде дожидаться утра.

— Потому что я не хотела, чтобы упрямство одного человека стоило ему жизни, — отрезала Аглая, и голос её впервые дрогнул от сдерживаемого гнева. — А оно, судя по всему, стоило.

Вершинин отошёл к окну, побарабанил пальцами по раме.

— Хорошо. Допустим на минуту, что легенда верна. Кто, по-вашему, унёс идола из этой комнаты? Если Хранитель забрал Северцева под лёд, зачем ему уносить собственное вместилище?

Аглая на мгновение замялась — впервые за весь разговор.

— Это меня и тревожит больше всего, — сказала она тихо. — Хранитель сам себя унести не может — у него нет ни рук, ни ног, это резное дерево. Значит, идола унёс человек. Живой человек, который знал, что произойдёт этой ночью, и пришёл забрать добычу, пока никто не хватился.

— То есть у Северцева был сообщник.

— Или соперник, — поправила она. — Кто-то, кто следил за его работой так же пристально, как я, но не для того, чтобы остановить его, а для того, чтобы воспользоваться результатом.

Прохоров, слушавший всё это с растущим беспокойством, шумно вздохнул.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте спросить напрямик: мы что же, идола теперь искать станем, как вора с чужими часами?

— Именно так, Прохоров, — кивнул Вершинин. — Только вор этот, боюсь, опаснее обычного мазурика с Сенной площади. Аглая Романовна, у вас есть предположения, кто в Петербурге, помимо вас и Северцева, интересовался Хранителем настолько, чтобы решиться на кражу в ночь его... пробуждения?

Аглая долго молчала, разглядывая пустой постамент, точно надеялась, что идол вот-вот появится там снова.

— Есть один человек, — произнесла она наконец с явной неохотой. — Профессор Ланевский, тот самый, что настаивал на официальной описи находки. Он трижды приходил в этот кабинет без приглашения Модеста Аполлоновича, и каждый раз Северцев после его визитов был мрачен и неразговорчив. А ещё... — она запнулась.

— Договаривайте.

— А ещё есть общество. Северцев упоминал его один раз, спьяну, на именинах у ректора, — назвал его «Братством Медного Круга». Больше он об этом не говорил ни слова, а на мои расспросы отвечал, что я «слишком многого хочу знать для собственного же блага».

Вершинин переглянулся с Прохоровым.

— Братство Медного Круга, — повторил он медленно, точно пробуя название на вкус. — Прохоров, запишите. Завтра утром поднимите архивы Канцелярии — если общество с таким именем существует хотя бы на бумаге, я хочу знать об этом раньше, чем взойдёт солнце.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Вершинин снова повернулся к Аглае.

— А вы, сударыня, до утра никуда из Петербурга не уедете. У меня к вам будет ещё немало вопросов, а у вас, полагаю, найдётся ко мне встречное дело — раз уж вы примчались среди ночи спасать идола, а не собственную репутацию.

Впервые за весь разговор в глазах Аглаи Романовны мелькнуло что-то похожее на слабую, невесёлую улыбку.

— Вы правы, Пётр Аркадьевич. Я никуда не тороплюсь. Тем более что теперь, когда идол пропал, а Модест Аполлонович мёртв, мне, кажется, больше некуда возвращаться — разве что назад, в Оять, с повинной головой к Ефимье Саввишне.

— До Ояти путь неблизкий, — заметил Вершинин. — Начнём отсюда, с профессора Ланевского. Прохоров, узнайте, где он живёт, и разбудите его — вежливо, разумеется, — сообщите, что следователь Особой канцелярии ожидает его в восемь утра здесь же, в Кунсткамере.

— А если он откажется?

— Тогда объясните ему, что отказ будет расценён как нежелание содействовать следствию по делу о насильственной смерти статского советника. Обычно такое объяснение развязывает языки лучше любых уговоров.

Прохоров кивнул, надел шапку и вышел, бормоча себе под нос что-то о том, что будить профессоров среди ночи — дело неблагодарное. Аглая проводила его взглядом, затем снова посмотрела на Вершинина.

— Вы верите мне? — спросила она напрямик. — Про Хранителя, про обряд, про всё это?

— Я верю своим глазам, — ответил Вершинин, — а глаза мои видели сегодня лёд, который открылся и закрылся, как дверь. Верить остальному я пока не готов, но и отмахиваться не намерен. Расскажите мне подробнее про обряд, который собирался провести Северцев. Что для него требовалось?

Аглая набрала в грудь воздуха, будто собираясь с силами для долгого рассказа, и в этот момент откуда-то снизу, из глубины здания, донёсся глухой, протяжный скрип — такой, какой издаёт несмазанная петля старой, редко открываемой двери.

Оба замерли.

— Швейцар? — тихо спросил Вершинин.

— Швейцар остался у входа, я его только что видела, — так же тихо ответила Аглая.

Вершинин вынул револьвер и, знаком велев ей оставаться на месте, шагнул к двери кабинета.