Aleksey Nik – МЕДНЫЙ ОБЛИК ПЕТЕРБУРГА (страница 6)

По мере рассказа лицо Крутицына менялось: настороженность сменилась мрачной сосредоточенностью, а к концу повествования старик отставил чашку и долго молчал, глядя на огонь в печи.

— Значит, дошло и до сына, — произнёс он наконец глухо. — Я всё гадал, доживу ли до этого дня.

— Вы знали Аполлона Игнатьевича? — спросила Аглая, не сдержавшись.

Крутицын перевёл на неё взгляд, будто впервые внимательно её разглядывая.

— Знал, сударыня. Я вёл дело о его исчезновении в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, тогда я был молод и глуп, немногим старше Петра сейчас. Дело закрыли через полгода, официально признав Аполлона Игнатьевича погибшим от переохлаждения в тайге. Неофициально же...

— Неофициально? — поторопил Вершинин.

— Неофициально мне велели закрыть дело, — сказал Крутицын с горечью, которую не смогли смягчить и тридцать минувших лет. — Указание пришло не от моего непосредственного начальника, а откуда-то выше, из кругов, куда простому следователю заглядывать не полагалось. Мне тогда дали понять предельно ясно: дальнейшее расследование грозит не только концом карьеры, но и куда более серьёзными неприятностями.

— Вы подчинились, — заметил Вершинин без осуждения, лишь констатируя факт.

— Подчинился, — не стал спорить Крутицын. — У меня к тому времени была молодая жена и грудной ребёнок, Пётр. Я не был героем и не претендую на это звание теперь. Но кое-что я всё же успел выяснить, прежде чем меня остановили, и записи эти сохранил — из упрямства, а быть может, из совести, которая всё же не давала мне покоя все эти годы.

Он поднялся, подошёл к одной из книжных полок и, отодвинув несколько тяжёлых томов, извлёк из тайника за ними потрёпанную папку, перевязанную выцветшей от времени тесьмой.

— Вот, — сказал он, кладя папку на стол. — Всё, что мне удалось собрать за те полгода. Возьмите, Пётр, мне эти бумаги больше ни к чему — разве что напоминают старику о собственном малодушии.

Вершинин развязал тесьму и принялся листать пожелтевшие страницы, исписанные знакомым, хотя и более молодым почерком Крутицына. Аглая заглядывала ему через плечо, не в силах сдержать нетерпения.

— Братство Медного Круга было основано, по моим тогдашним сведениям, в тысяча восемьсот тридцать втором году, — рассказывал Крутицын, вновь усаживаясь и разливая остывающий чай. — Учредителями значились несколько сановников и один инженер, чьё имя мне удалось узнать лишь косвенно — Никодим Львович Бельский, конструктор паровых механизмов, приближённый ко двору. Официальная цель общества — «споспешествование соединению механических искусств с изучением древних верований для блага державы». Так, во всяком случае, значилось в уставе, который я успел получить копию до того, как оригинал исчез из архива Департамента полиции — точно так же, как исчезло теперь дело, о котором говорит Прохоров.

— А неофициальная цель? — спросил Вершинин.

— Неофициальная, — Крутицын понизил голос, хотя в доме, кроме них троих, не было ни души, — состояла, по слухам, в поиске способа создать инструмент управления волей подданных империи через соединение древних ритуалов с новейшими достижениями механики. Идея, если вдуматься, не такая уж безумная для человека той эпохи: паровые машины уже тогда меняли облик страны на глазах, электричество внушало трепет как нечто почти сверхъестественное. Отчего бы не предположить, что и древняя магия северных народов — не суеверие, а ещё не изученная сила, которую можно подчинить и приспособить к государственным нуждам?

— Значит, Братство существует по сей день? — уточнила Аглая.

— Существует, сударыня, и, судя по вашему рассказу, действует активнее, чем когда-либо. Тридцать лет назад Аполлон Игнатьевич Северцев обнаружил в северной экспедиции сведения о Трёхликом Хранителе — первые серьёзные сведения, какие вообще попадали в руки учёных. Братство, узнав об этом, предложило ему сотрудничество, а когда он отказался, поделиться находкой с целями, показавшимися ему сомнительными и опасными, — он исчез в тайге при обстоятельствах, до странности похожих на те, что вы описываете применительно к его сыну.

Вершинин, дочитавший до нижней части страницы, вдруг замер.

— Аполлинарий Егорович, здесь упомянуто ещё одно имя — некто Всеволод Аркадьевич Мирошин, обозначенный как «нынешний хранитель круга» по состоянию на тысяча восемьсот шестьдесят третий год. Он до сих пор жив?

Крутицын покачал головой.

— Мирошин скончался лет пятнадцать назад, о том писали в некрологах — вполне респектабельных, ни намёка на скандал. Но у людей вроде него, Пётр, редко бывает лишь одно поколение преемников. Если Братство существует и поныне, значит, кто-то унаследовал место Мирошина во главе круга, и этот кто-то, судя по всему, достаточно влиятелен, чтобы изымать архивные дела из самой Канцелярии, не опасаясь последствий.

— У вас есть предположения, кто бы это мог быть? — спросил Вершинин.

Старик долго молчал, вглядываясь то в огонь, то в лица своих гостей, будто взвешивая, насколько может доверять им обоим.

— Есть одно имя, — произнёс он наконец нехотя. — Но прежде, чем назвать его, Пётр, я должен предупредить тебя серьёзно, а не для проформы: если я прав, человек, о котором пойдёт речь, занимает положение в столице настолько высокое, что одно неосторожное упоминание его имени в связи с этим делом может стоить тебе не только должности, но и жизни. Подумай хорошенько, действительно ли ты хочешь его услышать.

Вершинин, не колеблясь, кивнул.

— Хочу, Аполлинарий Егорович. Человек утонул подо льдом на моих глазах, второй пропал без вести, а третий, тридцать лет назад, замёрз в тайге при не менее подозрительных обстоятельствах. Я следователь Особой канцелярии, и молчание — не то средство, что остановит подобную цепь смертей.

Крутицын вздохнул, точно человек, снимающий с плеч тяжкую ношу, которую нёс слишком долго.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушайте оба внимательно, потому что повторять я это не стану и записывать не советую — здесь, в этом доме, стены хоть и мои, а уши, боюсь, могут оказаться не только моими.

Он придвинулся ближе к столу, понизив голос почти до шёпота, и Аглая невольно затаила дыхание, склонившись вперёд вместе с Вершининым, чтобы не упустить ни единого слова старого следователя.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

Глава седьмая. Имя

— Тайный советник Пантелеймон Родионович Свияжский, — произнёс Крутицын так тихо, что Аглае пришлось напрячь слух. — Товарищ министра внутренних дел, курирует, среди прочего, дела Академии наук и Кунсткамерное собрание. Официально — образцовый чиновник, коллекционер древностей, покровитель наук и искусств. Он тридцать лет назад, ещё будучи молодым чиновником особых поручений, встречался с Аполлоном Игнатьевичем Северцевым за месяц до его исчезновения — я сам нашёл запись об этой встрече в путевом журнале экспедиции, прежде чем журнал этот тоже пропал из моего дела.

— Свияжский, — медленно повторил Вершинин, будто пробуя имя на вкус, взвешивая его тяжесть. — Я слышал о нём. Он присутствовал на прошлогоднем приёме в Зимнем, где вручали награды инженерам воздухоплавательного корпуса.

— Именно он, — подтвердил Крутицын. — И заметьте, Пётр: тридцать лет назад он был молодым чиновником, а нынче — товарищ министра, человек, вхожий в самые высокие кабинеты империи. Если Братство существует и действует по сей день, логичнее всего предположить, что власть в нём давно перешла от старика Мирошина к людям вроде Свияжского — тем, кто в силах не только собирать редкости, но и вычёркивать неугодные дела из архивов одним росчерком пера.

Аглая, до этого молчавшая, вдруг спросила:

— Аполлинарий Егорович, а если Свияжский действительно стоит во главе Братства — что мешало ему прекратить эту историю ещё тридцать лет назад, когда исчез Аполлон Игнатьевич? Зачем ждать, пока сын повторит путь отца, и лишь теперь вновь заняться поисками Хранителя?

Вопрос был точен, и Крутицын одобрительно взглянул на неё, как смотрит опытный учитель на способного ученика.

— Хороший вопрос, сударыня, — сказал он. — У меня есть лишь предположение, не более. Тридцать лет назад Аполлон Игнатьевич успел спрятать находку прежде, чем Братство до неё добралось, — по крайней мере, так гласила легенда среди немногих посвящённых в те годы. Идол, возможно, пролежал все эти десятилетия там, где его оставил старший Северцев, — в земле общины на реке Оять, под охраной той самой Ефимьи Саввишны или её предшественников. Модест Аполлонович, не зная о судьбе отца, случайно наткнулся на ту же находку в ходе собственных изысканий — и Братство, узнав об этом, вновь пришло в движение.

— Значит, — медленно произнесла Аглая, — мы имеем дело не с новым заговором, а со старым, тлевшим тридцать лет и лишь теперь вспыхнувшим заново.

— Именно так, сударыня, — кивнул Крутицын. — И в этом, если позволите старику дать совет, ваша главная опасность: вы полагаете, что противостоите заговорщикам, недавно затеявшим свою игру. На деле же вы вступаете в схватку с силой, которая готовилась тридцать лет, отточила методы, устранила всех прежних свидетелей и знает наперёд каждый ваш следующий шаг лучше, чем вы сами.

Вершинин поднялся, прошёлся по тесной горнице, остановился у окна, за которым сгущались ранние зимние сумерки.