Алексей Небыков – Ворары (страница 2)

В то утро мы спустились в глубокую долину, а затем целый день поднимались вверх, и чем выше забирались, тем плотнее разрастались деревья. В конце концов, дикий лес стал еще более густым и непроходим. Мы уже не шли, а продирались, порой карабкаясь на четвереньках через сплетения шершавых лиан, колючих кустарников и шипастых веток. В какой-то момент заросли стали редеть, и мы оказались на краю кратера. Перед нами в серебре луны стояла необъятная равнина – горло вулкана, рокотавшего когда-то испепеляющей лавой. В глубину кратер утопал не менее чем на полкилометра, а диаметр его был настолько большим, что глазам удавалось охватить лишь его пропадающие в облаках боковые дуги. Ближе к центру кратера отражалось луной широкое озеро. Где-то там, рядом с ним, и располагался покинутый масаями крааль, и бродили наши львы-людоеды.

5. Спуск в кратер

Мы заночевали на границе кратера. Спуститься сразу, выйдя из леса, мы не смогли – слишком отвесной была стена. Рано утром отряд двинулся вдоль обрыва и вскоре разыскал пригодную тропу – в меру пологую и просторную для движения с тяжелой поклажей. Петляя по серпантину, мы достигли дна кратера. У подножия паслись зебры и гну. Они неохотно расступались, пропуская нас, не убегали прочь и совсем не боялись человека – здесь давно не видели его следов, не слышали эха выстрелов.

Мы углубились в сторону озера и скоро оказались в краю выгоревшей травы. Пожар, такой привычный для засушливой Африки, совсем не страшен для животных, но для насекомых и черепах – губителен. Огонь крадется медленно по земле, звери в силах его обойти, а вот насекомые спасаются, устремляясь прочь от раскатов пламени. Большая их часть сгорает, так и не сумев уйти, или становится добычей – на трапезу к огненной границе отовсюду слетаются птицы. Страдают от пожара и крючковатые баобабы, способные противостоять жару, – опаленные исполины гибнут от набега слонов. Измученные жаждой животные разбивают мощные стволы в труху, добираясь до запасенной влаги, выкорчевывают деревья с корнями, облегчая расправу младшим своим соплеменникам.

Солнце отмерило полдень, а еще через три часа наступил самый раскаленный, удушливый африканский час. В пути нам стали попадаться слепни – значит, где-то рядом стояла вода и укрылся оставленный масаями крааль. И действительно отряд вскоре набрел на деревню.

Небольшие, плотно поставленные на ярко-красной земле хижины могли уместить полсотни мужчин, женщин и детей. Дома, сложенные из жердей, покрытые сухой травой, навозом и шкурами, окружали загон для скота в самом центре селения. У входа в крааль стоял баобаб, священное дерево племени, дающее и воду в дни засухи, и крепкую кору, и тень для моления. Но любой ужаснулся бы опустошительным и жестоким делам, которые творились прежде под его кронами.

В широкий, необъятный ствол баобаба были вбиты ржавые крюки и штыри. На них при помощи проволоки крепились красные, облепленные мухами лоскуты и полоски мяса. Они, точно белье, болтались на ветру, изукрасив ствол и траву под деревом ссохшимися багряными истечениями. Ветви дерева безобразили черепа и грудные клетки животных. А рядом над потухшим костром на длинных жердях висели прокопченные куски мяса. Вокруг разбросаны были кости и не до конца обработанные туши антилоп. Свежеванные шкуры зебр были разложены на земле мездрой наружу, их растянули, прибив колышками с разных сторон, не давая съежиться на солнце. Внезапный ветер донес до нас жуткий злосмрадный запах, и только мухи освирепело жужжали, распаляясь над добычей.

Масаи ушли. А их место, похоже, заняли браконьеры, но и им второпях случилось покинуть крааль. Повсюду валялись в беспорядке механизмы для охоты, бессчетные колючие петли из проволоки – их часто ставят внутри фальшивой, преграждающей путь к водоему изгороди из веток. Такую преграду животное, кочуя к источнику, не перепрыгивает, а старается обойти, двигаясь в поисках лазейки, в нее-то и закрепляется петля, привязанная к растущему рядом дереву. Свирепая смерть поджидает угодившее в ловушку животное – жертва погибает, бессмысленно сражаясь за жизнь, от удушья или потери крови, а тело затем рвется на части высшими существами в пищевой цепи. Сперва животное терзают люди, оставляя большую часть мяса гиенам и грифам. Но даже хищники не в силах справиться с таким обильным урожаем, и брошенные туши гниют, напоминая миру о конечности жизни.

Мы зашли в одну из хижин. У входа лежали связки подготовленных к охоте стрел, на ржавых крюках висели грубой резьбы луки и остро отточенные для ошкуривания ножи. Вдоль стен размещались спальные места, а на них шкуры и какие-то тряпки. На справленном из пней столе в черепе животного хранился кураре. В эту вязкую жидкость охотники окунали наконечники стрел, каждый со своим рисунком, дабы различать хозяина добычи. Стрелы бесшумно бьют, скрывают нечестный промысел, а еще сохраняют трофеи. Дельцам нет дела до мяса, а потому добывают лишь шкуры, рубят хвосты, чтобы сделать веер от мух или иной пустяк, и вырезают бивни у слонов и рога у носорогов…

Мы обошли все хижины. В деревне разместилось не менее пятнадцати человек. Но они пропали – не отправились на охоту, нет, и не решили сменить стоянку. Лагерь претерпел нападение. Повсюду ярко-красная земля была окрашена темными пятнами, смятое оружие корячилось у разрушенных оград. Нигде не было ни единого тела, и я долго не мог отыскать следы хищников-марадеров, точно они и впрямь не ступали по земле, а парили в воздухе. Единственный четырехпалый отпечаток я отыскал в увлажненной пыли позади одной из хижин. Никогда следов таких крупных кошек я не видел – даже расставив в стороны пальцы на руке, я не сумел дотянуться до краев очертаний лапы этого людоеда. Эти львы должны были превышать размеры самых крупных своих сородичей не меньше, чем вдвое, и вполне могли пожрать людей целиком. Охотники заблуждаются, полагая, что хищники не потребляют головы, руки и ноги. Когда никто не тревожит стаю, людоеды способны употребить все без остатка, вылизывая даже пропитанную кровью одежду…

6. Ворары

Оставаться в деревне мы не решились и уже в сумерках шли по ветру вдоль берега мимо редко разбросанных, низкорослых акаций в поисках безопасного места, близкого к озеру, с укрытием от солнца, но в то же время пустынного, с высохшей низкой травой, куда не придут пастись гну, а за ними и хищники.

Природа следов в деревне казалась необъяснимой. Может, чрезвычайно крупная особь или помесь, всегда превосходящая в размерах родителей. Но скорее это были те самые, чудовищные львы из охотничьих ручательств о попадавшихся находках, мертвых созданиях с головами, которые ни один человек не в силах оторвать от земли, с истлевшими шкурами, способными прижать любого самого крепкого здоровяка к земле, если он решится набросить шкуру на плечи. Теперь я верил в эти истории – наши львы превышали любые самые невероятные движения воображения.

Я думал о неизбывной встрече и приготовлял себя к охоте. Разные способы для убийства мародеров использовались мною прежде. Сейчас бы я не назвал их честными и милосердными. Я оставлял западни в капканах и самострелах, мог завлекать не только козой, но и телами погибших, недоеденных людей, скрывая в плоти капсулы с ядом, чтобы ослабить хищника, а затем пристрелить. Так или иначе, я всегда побеждал…

Внезапный оглушающий рев взбудоражил ночь. Львиный рык – из самых громких в природе. Услышанный человеком на расстоянии он способен причинить боль, а зазвучавший в предельной близости, – может лопнуть перепонки, порвать легкие или даже причинить смерть.

С диким необъяснимым восторгом я узнал своего льва. Его яростный, закипающий рев так часто звучал прежде в моих снах. Он начинался с недолгих глубоких раскатов, а заканчивался всегда одним, самым сильным и широким рыком. Звук вмиг захватывал меня и неодолимой дрожью расходился по телу, не отпуская до тех пор, пока просторы саванны не укрывали его.

Мой лев вторгся во владения масаев и теперь его прайд приговорен по закону людской справедливости. Я остановил отряд и вместе с Вождем в полуприседе двинулся к краю озера.

Лев стоял на другом берегу. Во сне он не казался мне таким громадным, но теперь я увидел, каких потрясающих воображение он был размеров. Высотой с маленького слона, с необычайно длинным телом, с чудовищной темногривой головой и заметными черными кисточками, с мощными, стволоподобными лапами, которыми так легко втаптывать жертву в землю, лишая воли сопротивляться. Мой лев превышал любых известных мне хищников, и даже мосбахские львы, убийцы шерстистых мамонтов, казались рядом с ним лишь крупными кошками.

Восхищение мое было невыносимо. Точно жажда оно распаляло меня. Величайшая охота на земле предназначалась именно мне, а вид необоримого хищника будил внутри что-то жестокое, животное, до поры дремавшее. Вот она – безмерная жизнь, сверхмера наслаждения. Отец любил говорить, что лучше доказать жизни, что ты смертен, чем пресытиться ею, отдаляя неизбежный конец.

Нам снова повезло. Ветер в кратере дул на восток. А мы находились с подветренной стороны, и львы не могли учуять нас. А вокруг все так было знакомо: и эти отблески луны в воде, и широкогривые акации на берегу, и далекая полоса горизонта. Это были те самые места из моего сна, и в памяти проявились моменты привидевшейся мне здесь расправы.