Алексей Небыков – Ворары (страница 3)

7. Гибель крааля

Мой лев был голоден, но не спешил нападать. Огни костров, привычно пугавшие хищников, обильно разложенные на входе в крааль и вокруг деревенской изгороди, совсем не тревожили теперь его и львиц прайда, показавшихся позади из теней. Львицы щурили глаза, тянули совершенные спины, обнажали, зевая, клыки, и чистили чудовищными лапами пасти, изукрашенные кровью. Человеческой кровью. Масаи, собравшие самых крепких и отважных в племени мужчин, ранее напали на логово хищников – немногие сумели уйти, а те, что спаслись, теперь лежали изувеченные у входа в деревню, слушая причитания женщин. Запах истекающей крови держался в воздухе, и нетерпение львов распалялось, чтобы сорваться, выплеснуться на беспомощных и уязвимых охотников, не способных более мешать расправам, защищать слабых.

И вот одна из львиц беспокойно закружила перед прайдом. Грива ее топорщилась, ноздри с храпом глотали воздух. Рывком она перелетела костры и, ухватив за ступню раненного, стонущего воина, поволочила его по земле мимо огней в темноту ночи. Там, в обреченности, лицо охотника вмиг показалось разодранным и утихшим, а львица стала соскабливать еще живую плоть шершавым языком с его головы. Лапы ее чудовищные проломили грудную клетку воина. А со всех сторон к добыче уже подходили львицы, чтобы растаскивать охотника по ночной пыли на сочащиеся, теплые куски.

Мкивангу, жена погибшего, миг назад оплакивавшая мужа у костра, криками боролась с его расправой, а когда в кровожадных зевах заметались руки ее любимого, ноги сильные и неутомимые, бросилась прочь, прижимая к груди младенца, укрытого в шкуру от ужасов гибели, не способного видеть в плену объятий неживого уже отца, но чувствовавшего всем нутром бездны страха в ожесточенном биении сердца матери, в жа́ре кожи ее нестерпимом, в раздирающей дрожи тела ее…

И бежала мать в моем сне льву навстречу, а внутри тела хищника пребывал я, пропуская жестокий мир чувствами сквозь себя. Неизбежное бездное преградило вдруг убегающей матери спасение и устремилось мимо костров и хижин к обезумевшим для убиения. Мать споткнулась, замешкалась, различив неизменное. Повалилась на землю. А дитя на руках от падения затряслось, заплакало. Мать судорожно стала отрывать младенца от себя, попыталась отбросить, отставить подальше ребенка от наступающей смерти. Но младенец плакал, захлебывался, ужасался, а крики и страх его, распалявшие воздух, лишь ожесточили льва. Он беспощадно, протяжно зарычал и прибил ребенка лапой. Следом прихватил онемевшую мать за голову и отгрыз ее в мгновение от тела.

В деревне повсюду скалилась смерть. Фигуры людей привычные, безупречные, вмиг изламывались, надрывались, безобразились. Головы скрывались полностью в пастях зверей. Тела рассекались когтями, вываливая на багряную землю бьющееся, трепыхающееся, сокровенное. Стоны мольбы, боли хруст, ненапастное чавканье метались над деревней.

Но кому-то из племени довелось уйти. Войны, взглядом ополоумевшие, рвали кровавыми руками ограды, вгрызались, разрезая десны, в скрепляющие изгороди лианы, выпускали на свет женщин, детей, стариков, а следом и сами рвались в прорехи, навсегда оставляя крааль и отдавших себя за иных спасение соплеменников.

Львы не догоняли. Им хватало тех, что не успели уйти, были брошены, затоптаны, обездвижены. Насытившись, они уже забавлялись – таскали тела по пыли, прихватив за поясницу или за бок, отнимали добычу друг у друга, притворно в мнимом неудовольствии вздымаясь на задние лапы, так и не начиная драку, разразившись довольным ревом.

Кое-где еще слышался угасающий стон, кто-то полз полутелом к хижинам, но с восходом солнца утишилась в краале всякая жизнь. Львы ушли, отплатив, за попытку набега, чтобы скрыться во мраке пещеры от палящего зноя и недавних жестокий дел.

8. Невозможность битвы

Львы спутали планы. C такими громадинами моему поредевшему отряду никак было не справиться. Из восьмидесяти африканцев, отправившихся со мной в поход, двадцать шесть погибло в пути. Некоторых мы потеряли, добывая припасы, другие не осилили гнета дороги. Малярией страдал весь отряд, встречались нам и пылевые бури, и рушащиеся деревья, но чаще всего люди гибли от дурной болезни, разносимой цеце.

Это небольшое насекомое, не больше комнатной мухи, складывающее ножницами топорики-крылья, летающее стремительно с раздражающим жужжанием, которое непросто убить или прогнать, – стало настоящим проклятием для отряда. Я бессильно наблюдал за симптомами у своих людей. Болезнь доставала их в разное время, но приводила всегда к одному итогу: сперва появлялась резкая боль в затылке, затем начиналась лихорадка и набухали шейные железы, в конце разрушались функции мозга, и люто исхудавший бедолага в мучениях навсегда засыпал. Имеющиеся у нас лекарства не помогали. Я спасался через удачу, а еще закрывая тканью кожу во время переходов и заползая внутрь москитной сетки, подвешенной внутри палатки над моей походной койкой. Но масаи говорили правду – спустившись в кратер, мы позабыли о напасти и перестали хоронить людей.

Нам нужна была помощь. Для отлова и охоты требовалось как минимум вдвое больше людей. Но и оставлять часть отряда было бессмысленно – скопление бьющихся сердец привлекает внимание, бросает вызов опасности. А потому я решил, что эти измученные долгой дорогой, но бесстрашные африканцы должны отправиться обратно за подмогой. Я дам им карту, отмечу тропу и буду терпеливо ждать возвращения.

Всю ночь мы ставили лагерь под большими акациями. Рядом – пресная вода, и ветер дует нужным образом. Место было оторвано, скрыто от дикой жизни, а главное защищало от солнца разросшимися кронами деревьев. Мы окружили лагерь плотной фермой, колючим забором, препятствующим проходу животных, оставив открывающиеся проходы с разных сторон, и могли теперь, соблюдая осторожность, не опасаться проникновения.

Пройдя сквозь небольшую рощу акаций к берегу озера, я мог наблюдать за пещерой прайда. Логово хищников имело два входа, у ближнего к озеру, мрачного и широкого, лежал череп загнанного львами слона. Вход с противной стороны был неприметным и узким, через него прайд уходил на охоту в просторы африканской саванны, идеальной для убийства равнины, с высокой окрашенной летом в охру травой, редко разбросанными, оплетенными лианами кривыми деревьями, со стадами копытных, назначенных каждую ночь испытывать жизни пути, становиться добычей в заведенной цепи мироздания.

Напитав себя озерной влагой, мой лев ушел, а мне предстояло вернуться в лагерь и убедить старейшин покинуть его. Кто впервые сталкивается с племенами в Африке, не знает их естества и обычаев, а потому не понимает, что итог любого разговора никогда не предугадать. Каждое слово на этой земле – значило. И масаев, бесстрашных воинов, простым доводом, что нам не победить, никак нельзя было отговорить не вступать в схватку, если старейшины станут навязывать бой.

Лагерь был возбужден. Повсюду звучали распоряжения, крепились палатки, распалялись костры, в котлах закипал ужин. Воины готовились к битве: проверяли длинные копья-морани, доставали короткие прямые мечи и шипастые дубины, набивали стрелами поясные чехлы. Никакого огнестрельного оружия масаи не используют, как и ядовитые стрелы, – такой бой вредит традиции воинов и оскверняет победу в схватке с дикой необузданной силой. Старейшины совершали обряды вокруг баобаба, отгоняя факелами летучих мышей, поселившихся в кронах дерева. Другая часть африканцев хоронила покойных: их заворачивали в простыни и относили дальше от лагеря, чтобы гиены и шакалы могли сглодать тела.

Я подошел к Вождю. Привычно крепкий и улыбчивый старик с участливыми глазами выглядел смурым и усталым. Я не знал его возраста, он и сам не мог его назвать, часто шутил, что перестал заботиться о течении времени с тех пор, как прекратил наслаждаться женщиной. На вид ему было не меньше шестидесяти, он был отличным собирателем и пользовался в племени славой умелого охотника, а потому я надеялся заговорить его.

Старик протянул мне кружку с чаем, а я высказал беспокойство в связи с собирающейся атакой. Я убеждал его в неспособности одними копьями победить, не забыв припомнить отвагу и силу воинов. Вождь ответил, что мною уже допущен не один просчет – я не дождался возвращения в город женщин, увел отряд, и воины не успели проститься, а теперь выбрал место для лагеря скверное, под гнездами летучих мышей, созданий горя, беды и несчастья. А потому уход от боя воины не примут, и остается надеяться только на разрешение сегодняшней ночи. Если твари мрака не тронут тела умерших, воины не пойдут в бой. Масаям не надо убивать, они любят разводить скот, а плату за поход мне все равно придется заплатить – слишком много товарищей осталось в пути.

Спорить мне не пришлось. Я сильно привязался к старику в дороге и не хотел обижать, расстраивать его, а потому был благодарен судьбе за то, что дела похода устроились должным образом. Мне нужно было увести отряд, и я знал средство, отвращающее диких зверей от тел. Одно расстраивало меня, я заметил лихорадку у старика. Язык его был белым, а тело температурило. Я вложил ему в руку пенициллин и отправил спать. Сам же в ночи покинул лагерь.