Алексей Небыков – Книга рассказов. Редакторская серия Алексея Небыкова «Время прозы» (страница 6)

LP.23

Когда все дела на маяке и по хозяйству закончены, я беру первую попавшуюся книгу и иду на причал. Если книга мне нравится, возвращаю ее на полку. Если нет, топлю ею очаг. То же с пластинками и дисками.

Но это же варварство, сказала Лара, заметив меня как-то за разведением огня. Кто-то старался, создавал, а вы уничтожаете. Не уничтожаю, а даю вторую жизнь. Нельзя уничтожить то, что и так мертво.

Ларе нравится смотреть, как слова в огне расщепляются на буквы, а те через мгновение превращаются в золу. Забавно: всех их завораживает процесс исчезновения, превращения в ничто. Что они ищут в нем? Тайну сотворения, полагаю.

Лара и сама начала читать от скуки, но ее вкусы, увы, оставляют желать лучшего. Мне хотелось бы из уважения к ней сохранить один из тех любовных романов, что ей понравились, но ведь ночи на острове по-прежнему холодны.

LP.27

Я слежу, чтобы Лара хорошо питалась и все время была чем-то занята, лучше всего — физическим трудом. Усталость дает ощущение жизни.

Настоящий рай на земле, сказала Лара, как в рекламе: океан, свежий воздух, еда что пальчики оближешь, библиотека и фильмотека под рукой. И борода у вас прямо-таки эпикурейская, я только сейчас заметила. Я о таком отпуске и не мечтала… Олежку бы для полного счастья! Почему он до сих пор меня не нашел? Потому что не знает, где искать, ответил я, ведь вы не оставили записки. А может, и не хочет. Она взглянула на меня с такой злостью — и одновременно отчаянием, что я смешался. Так бывает. Людям просто приходится жить дальше. А вас, едко спросила она, вас тоже, судя по всему, никто не ищет. Но, случается, находят, улыбнулся я.

А сами вы кто, насела она, откуда взялись. Почему именно здесь, почему маяк, почему овцы, сад, вино, дурацкая собака? Выведали всю мою подноготную, а сами ни словечка о себе не сказали. Я пожал плечами. Мне жаль вас, вот и весь сказ. И даже мою работу должен кто-то делать.

LP.32

Вы мне что-то подмешиваете, спросила она сердито. С чего вы решили? Я плохо себя чувствую… Не могу вспомнить, какую книгу хотела перевести. Ну что же, это было давно, сказал я. Она нахмурилась. И глаза. Что — глаза? Какого цвета у Олежки глаза.

Вы были на берегу? Входили в воду? Вроде бы нет… Я посадил ее за стол, дал тетрадь и ручку. Пишите. Что писать, не поняла она. Все, что помните. Или нарисуйте. Зачем? Мне просто надо домой, я соскучилась. Нарисуйте мне карту и одолжите лодку. Да как же вы не поймете — если выйдете в океан, то больше не вернетесь. Вы потеряетесь — раз и навсегда.

LP.35

Все началось с того, что Лара заперла меня в подвале, когда я спустился за новым кувшином с вином.

Мне жаль, сказала она из-за двери, но у меня не осталось выбора. Они увидят, что маяк не работает, и пришлют замену, вы сами говорили. И я уплыву на корабле, который доставит вашего сменщика. Не волнуйтесь, я скажу им, что вы здесь, а пока они не приедут, буду кормить и поить, как вы меня. Олежка говорит, я хорошо готовлю. Не делайте этого, Лара, иначе я не смогу вас защитить. Лучше выпустите, пока никто не пострадал.

Единственный, кто здесь страдает, это я, ответила она. И больше со мной не говорила, но ужин, как и обещала, подала. Я попытался воспользоваться моментом и высвободиться, когда она открывала дверь, но в результате поднос упал, тарелки разбились, ужин оказался на ступенях, а Лара перестала меня кормить. Сами виноваты, сказала она. Столько труда — и все зря! Ну ничего, долго голодать не придется. Не придется же?

Я понятия не имел, сколько прошло времени. Я слышал, как скреблась и скулила под дверью Керби, и воображал, что она зовет меня на маяк. Но все, что я мог делать, — это ждать и надеяться, что Лара быстро образумится.

Она не образумилась. Дверь просто распахнулась, и в подвал влетела сначала Керби, потом Лара — с перекошенным от страха лицом, мокрая с головы до пят. Там был человек, сказала она, я пыталась, но… о боже, я ничего не могла сделать.

Перво-наперво я бросился к маяку и зажег лампу. Потом взял лодку и проплыл вглубь от западного берега, где Лара видела человека. Я боялся, что его унесло волной, но я просто опоздал. Когда я уже собирался повернуть, луч маяка вдруг выхватил что-то белое под водой. Рука… Я схватил было ее, но она вдруг вывернулась, блеснула серебристой чешуей и устремилась на дно.

Было темно, сказала Лара, я просто не сразу его заметила. Потому-то и нужен свет, сказал я. Одному Богу теперь известно, сколько мы потеряли.

LP.36

Лара не спустилась к завтраку. Я слышал, как она плачет в своей комнате. Решил, что под впечатлением от вчерашнего, но оказалось другое.

Она не съела ни завтрак, ни обед, которые я оставлял на подносе под дверью. Если вы не откроете, сказал я, стоя с ужином, мне придется выломать дверь, я не допущу, чтобы вы голодали. Но я не хочу есть, всхлипнули оттуда, я хочу домой… А где ваш дом, вы знаете, спросил я. За дверью повисло молчание.

Со мной что-то происходит. Я знаю. Почему вы сразу не сказали? Боялся, что не поверите и сделаете все наоборот, как другие. И где они, эти другие? Их что, много у вас было? Я сбился со счета, признался я, но помню каждого. Что ж за остров такой, сказала Лара, поворачивая ключ в замке.

Она слишком глубоко зашла в воду, пытаясь спасти Безымянного, слишком долго в ней пробыла. Океан успел оставить на ней отметину, обезобразить по плечо ее правую руку — она покрылась белым пухом и выросла в размере, так что Лара волочила ее по земле при ходьбе.

Посмотрите, сказала она, какая я стала уродина. Домой мне теперь путь заказан — не хочу стать звездой треш-пабликов Энска. Вы можете меня вылечить? Нет, сказал я, мне жаль, Лара. Правда жаль. Ну, значит, я остаюсь здесь. Если ваше предложение про жилище и стол еще в силе, конечно.

Боюсь, вы не задержитесь надолго, сказал я.

LP.38

Сначала я следовал инструкции. Зажигал маяк, всматривался во тьму. Они всегда приходят ночью, плывут на свет, хотя никогда этого не помнят. Иногда Керби замечает их первая и подает голос. Я делаю массаж сердца, искусственное дыхание, потому что тело еще ничего не забыло, и устраиваю в гостевой комнате.

На этом мои обязанности заканчиваются. Я мог бы предоставить их самим себе, как овец, и лишь в нужный час подвести к краю, как делали все смотрители до меня. Это такая же работа, как у повитухи, которая теряет интерес к младенцу, как только он приходит в этот мир. Забавная параллель, не правда ли? Но я иду дальше. Почему? Быть может, определяя меня сюда, ангел забыл приложить палец к моим губам.

Все время, пока они здесь, я стараюсь сохранить то, что они приносят с собой из-за океана. Я кормлю их вкусной и разнообразной пищей, даю им работу с землей и животными, разрешаю пользоваться любыми вещами, которые они только найдут в доме, гулять по острову — но не подходить к воде. Поначалу они принимают правила игры, хотя и задают много слишком рациональных вопросов — и почти никогда не удовлетворяются моими ответами. Кое-кто за короткий срок успевает создать настоящие шедевры; я храню их в разных частях дома, и иногда их находят там, за океаном, — в столах, на чердаках, в подвалах, за шкафами, под половицами…

Конечно, они скучают по прежней жизни. Ждут спасения, щиплют себя за руки, иногда объявляют голодовку, думая, что я подмешиваю галлюциногены в пищу, — они весьма изобретательны на объяснения. Но с каждым днем они становятся все более рассеянными и флегматичными. Сидят подолгу в комнате, бродят по лесу, стоят на причале. Теряют аппетит, а с ним — и желание говорить, иногда даже забывают, как держать в руках ручку.

Затем их накрывает агония. Они выделывают что-нибудь этакое — крадут топор, чтобы сделать плот, или берут мою лодку под покровом ночи, или проникают в маяк, чтобы дать отчаянный SOS, или запирают меня в подвале, как Лара, а некоторые даже пытаются убить, вероятно думая, что сразу после этого откроется чудесный портал и вернет их к тому, что осталось за горизонтом. И либо мне удается взять их под контроль, либо они покидают остров раньше срока, потому что океан зовет их голосами любимых — и говорит громче меня… В любом случае они уже мало похожи на тех, кем были когда-то.

Я снова остаюсь один — но ненадолго. Маяк продолжает свою работу. Наступает новая ночь — и очередная попытка, очередная работа над ошибками.

Многие не заслуживают такого конца, и Лара, в сущности, тоже. Разве ее жизнь не стоит других? Она многое не успела, многое могла бы успеть, но сам факт ее пребывания на этом свете — разве он не ценен? Ее жизнь, какой бы она ни была, — разве не заслуживает упоминания? Но все — почти все — рано или поздно становятся жертвами океана. Особенно если на том берегу не осталось ничего, за что они могли бы зацепиться, как за спасательный круг.

Но на этом берегу у них остаюсь я. И если бы мне удалось спасти хотя бы одного, прервать порочный круг жизни-забывания… разве не заставил бы я вспомнить о себе?

LP.40

Лара сидит на поросшем фиалками утесе, смотрит на океан. Покрывшаяся перьями рука ее как будто не беспокоит, как и лежащая рядом Керби, которая с той ночи постоянно скулит — кается, что не уберегла. Когда наступает последний день, она тоже не ест, даже не смотрит за овцами. Только заглядывает в глаза уходящему, точно хочет что-то прочесть на дне его зрачков. Она и в мои глаза порой так заглядывает — я воображаю, будто она видит в них мое прошлое и то, кем я мог бы стать, если бы маяку не понадобился новый смотритель.