Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 11)
Сергей коснулся прохладного шёлка дрожащими пальцами. Рубашку он подарил ей на пятую годовщину свадьбы — привёз из Ленинграда, где был на конференции. Достал по блату через коллегу, у которого была сестра в торговле. Анна надевала её нечасто — берегла для особых случаев, для годовщин, для редких вечеров вдвоём.
Он снял рубашку с плечиков, прижал к лицу и вдохнул. На него пахнуло незнакомыми французскими духами — тяжёлый, сладковатый аромат, которого он никогда прежде не чувствовал. Не «Красная Москва», к которой он привык за все годы совместной жизни. Что-то дорогое, чужое. Откуда?
Мысль мелькнула и пропала — горе вытеснило всё остальное.
Слёзы пришли сразу — горячие, неудержимые, вместе с хриплыми, судорожными рыданиями. Прижимал к лицу шёлковую ткань, вдыхал запах жены и плакал, как не плакал с детства.
— Аня, Анечка… — бормотал он, задыхаясь. — Как я буду без тебя? Как?
Колени подогнулись, и он сполз на пол, привалившись спиной к шкафу. Перед глазами всплыл вечер у Кравцовых, когда Миша подвёл к нему хрупкую темноволосую женщину в синем платье: «Познакомься, Серёжа, это Аня». Она протянула узкую ладонь, улыбнулась уголками губ. Потом — первая прогулка по набережной, её шарф, развевающийся на ветру… Её отец, сверливший его взглядом из-за стола, кольцо в коробочке, спрятанное в кармане пиджака… Маленькая свадьба и первое утро в этой квартире — аромат кофе и её волос на подушке… И дальше — их счастливая, в общем-то, жизнь: редкие выходные в Серебряном Бору, ссоры из-за дежурств, примирения, её профиль в синем свете телевизора.
Сколько он не успел ей сказать! Сколько не успел спросить!.. Почему не придавал значения её усталости в последние месяцы? Почему не заметил, как изменилась она после последнего повышения? Почему позволял так много работать? И главное — почему она никогда не говорила с ним о работе, будто оберегала от чего-то, скрытого в этом режимном отделении?
Рыдания стихли, но боль стала только острее. Сергей сидел на полу перед раскрытым шкафом, прижимая к груди рубашку жены, — разбитый, опустошённый. Водка, выпитая на пустой желудок, туманила сознание, но боль пробивалась и сквозь туман.
С трудом поднялся, цепляясь за створку шкафа. Ноги дрожали, голова кружилась. В ванную — умыться, не показываться в таком виде домашним. Что скажут дети, увидев его? Что скажет Никон Трофимович? Нужно держаться. Для детей Анны, которые теперь только на него и могут рассчитывать.
Сжимая рубашку, побрёл к ванной. Коридор плыл перед глазами, пол казался неровным. Опёрся о стену, пытаясь справиться с головокружением.
Из-за двери ванной — ни звука. Должно быть, все уже спят. В нетрезвом сознании мысли путались, уши заложило от выпитого. Нужно умыться. Не задумываясь, повернул ручку и толкнул.
Пар вырвался в коридор. Сквозь полупрозрачную занавеску виднелся женский силуэт с тёмными длинными волосами, прилипшими к спине. Тонкая рука с длинными пальцами потянулась к краю ванны за мылом. Изгиб шеи, линия плеч, тонкая талия — всё знакомое, родное.
— Аня… — прошептал Сергей, и дыхание перехватило. Шагнул вперёд, не чувствуя ног. Силуэт за занавеской вздрогнул и повернулся. Шторка отдёрнулась, пар окутал обоих. Не осознавая, что делает, протянул руки, притянул обнажённое мокрое тело к себе, впившись губами в розовый сосок, чувствуя, как тот твердеет под языком. Тёплая, живая. Вернулась!
Секунда — и резкий толчок в грудь, звонкая пощёчина обожгла щеку.
— Дядя Серёжа! — Елена отпрянула к чугунному краю ванны, судорожно схватив полотенце и пытаясь прикрыться. Глаза, так похожие на глаза Анны, расширились от ужаса. — Вы с ума сошли?!
Сергей моргнул. Перед ним — не жена, а падчерица: мокрые пряди, прилипшие к плечам, дрожащие губы, красное пятно на коже, где только что были его губы.
— Господи, — прошептал отшатнувшись. — Лена... Я... Я не понимал...
Елена схватила с крючка халат, натянула поверх полотенца и бросилась мимо него в коридор. Щёлкнул замок в её комнате.
Сергей привалился к косяку. Горящая щека и ледяной ужас осознания. Что он наделал?! Посмотрел на свои ладони — они ещё помнили тепло её кожи.
Ночная рубашка Анны лежала на полу. Поднял трясущимися пальцами, прижал к лицу и беззвучно заплакал.
Глава 4. Любой ценой
Дождь за окном кабинета Андропова монотонно стучал по стеклу. Мокрые струйки сползали вниз, искажая огни вечерней Москвы, превращая их в размытые пятна. Председатель КГБ сидел неподвижно, лишь изредка отпивая крепкий чай из высокого стакана в подстаканнике, серебро которого тускло поблескивало в свете настольной лампы. Взгляд, внимательный и холодный, скользил по строчкам медицинского заключения, фиксируя каждую деталь с профессиональной методичностью.
Обстановка кабинета на пятом этаже здания на площади Дзержинского не отличалась роскошью — Андропов всегда предпочитал строгость и функциональность. Тяжёлые шторы из тёмно-зелёного бархата, письменный стол из тёмного дерева с резными ножками — наследие ещё от прежнего хозяина, два массивных сейфа у стены, невзрачный книжный шкаф с собранием сочинений классиков марксизма-ленинизма в одинаковых переплётах. На стене — портрет Ленина. Под ним — бюст Дзержинского, чей чеканный профиль был обращён к двери, словно встречал каждого входящего. Единственным признаком личности хозяина оставалась шахматная доска с незавершённой партией на отдельном столике у двери — Андропов играл сам с собой, когда требовалось упорядочить мысли.
Юрий Владимирович поморщился — утренний диализ оставил неприятную тяжесть в теле. Больные почки напоминали о себе даже здесь, в центре его власти. До прихода Чазова оставалось четверть часа. Андропов не любил, когда кто-то опаздывал, но ещё больше не терпел, когда приходили раньше времени. Точность — вежливость не только королей, но и тех, кто служит государственной безопасности.
Он опустил взгляд на бумаги. Брежнев Леонид Ильич, шестьдесят восемь лет, генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР. Диагноз: атеросклероз сосудов головного мозга, ишемическая болезнь сердца, эмфизема лёгких, начальная стадия цирроза печени. Прогноз: неблагоприятный. Рекомендации: покой, сбалансированное питание, ограничение стрессовых ситуаций, строго дозированный приём снотворных и успокоительных препаратов под контролем лечащего врача.
Андропов усмехнулся — последняя рекомендация звучала почти как насмешка. Леонид Ильич давно уже сам себе назначал и лекарства, и дозировки, прислушиваясь не к медицинским советам, а к нашёптываниям окружения — Черненко, Тихонов, Щёлоков... Каждый со своим флаконом пилюль, каждый со своей особенной заботой о здоровье генсека, каждый со своим интересом.
Стук в дверь вывел Андропова из задумчивости. Не дожидаясь ответа, вошёл дежурный офицер — молодой, подтянутый, с безупречно прямой спиной.
— Товарищ председатель, академик Чазов прибыл.
Андропов кивнул, отложив бумаги.
— Пусть войдёт.
Офицер исчез так же бесшумно, как и появился, а через несколько секунд дверь открылась вновь. Академик Чазов, начальник 4-го Главного управления Минздрава СССР, вошёл с той особенной сдержанностью, которая отличает людей, привыкших двигаться по больничным коридорам. Тёмно-серый костюм был немного помят, однако белая рубашка, несмотря на позднее время, выглядела свежей, а галстук — безукоризненно завязанным. В руках академик держал чёрный кожаный портфель, с которым ездил на консультации к высокопоставленным пациентам.
— Добрый вечер, Юрий Владимирович, — произнёс Чазов, останавливаясь перед столом.
Андропов указал на стул напротив:
— Присаживайтесь, Евгений Иванович. Чаю?
Чазов кивнул, опускаясь на стул. Несмотря на внешнюю невозмутимость, академик нервничал — Андропов видел это по мелким признакам: чуть участившееся дыхание, слишком прямая спина, лёгкое подрагивание пальцев. Многолетняя практика допросов и аналитической работы давно научила его замечать подобное.
— Обычно вы вызываете меня в клинику, — заметил Чазов, принимая стакан чая в таком же серебряном подстаканнике. — Что-то срочное?
Андропов не стал отвечать сразу. Отпил из своего стакана, изучая собеседника поверх очков. Тишина тянулась, наполняя помещение напряжением, которое Юрий Владимирович умел создавать одним своим присутствием.
— Я хочу поговорить о здоровье Леонида Ильича, — наконец сказал он. — Без посторонних ушей.
Чазов поставил подстаканник на стол, не сделав ни глотка.
— Как его лечащий врач, я связан...
— Врачебной тайной, да, — перебил Андропов. — Но вы также государственный деятель и руководитель системы здравоохранения для партийной элиты. И вы прекрасно понимаете, что здоровье генерального секретаря — вопрос государственной безопасности.
Чазов вздохнул. Морщины на его лице стали заметнее.
— Что именно вас интересует, Юрий Владимирович?
Андропов откинулся на спинку кресла, не меняя направления цепкого, немигающего взгляда.
— Полная клиническая картина. Без смягчений и без преувеличений. Какие препараты принимает Леонид Ильич? Кто из окружения имеет доступ к этим препаратам? Насколько глубоки нарушения функций нервной системы?
Чазов достал из кармана маленькую серебряную коробочку, открыл — внутри лежали две белые таблетки. Взял одну, быстро положил под язык. Нитроглицерин — Андропов узнал характерный жест сердечника. Ирония ситуации не ускользнула от него: кардиолог с сердечной недостаточностью лечит генсека от того же недуга.