Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 10)

— Сиди, девочка, я справлюсь, — мягко, но настойчиво возразила Кристина. — Помню, как после похорон моей матери сама чуть не падала. Иди, посиди с дедом. Ему сейчас тяжело.

В её словах была логика. Никон Трофимович сидел в кресле у окна, уставившись на улицу невидящим взором. Медсёстры уже ушли. Олег закрылся в своей комнате. Сергей Витальевич разговаривал с Алиной на диване — о предстоящей сессии, о возможности академического отпуска для Елены.

— Хорошо, спасибо. Мыло под раковиной, полотенца в верхнем шкафчике.

Кристина улыбнулась краешком губ и скользнула на кухню, сбросив пиджак и оставшись в шёлковой блузке цвета слоновой кости. Елена подошла к деду, села рядом, взяла за руку. Рука была сухая, тёплая, с выступающими венами, со шрамом на большом пальце — след старого ранения.

— Устала? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — просто ответила она.

— Иди, приляг. Завтра будет тяжёлый день. Нужно разобрать её вещи... — замолчал, потом добавил тише: — Свидетельство о смерти я уже получил. Все бумаги оформлены.

Елена покачала головой:

— Не могу спать. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу... — не закончила.

С кухни доносилось звяканье посуды. Кристина что-то напевала себе под нос — едва слышно, почти неуловимо. Но Елена узнала мелодию французской песенки, которую иногда крутили по радио. Странно — напевать на поминках…

Через полчаса подошла Алина:

— Мне пора. Завтра на дежурство. Если что-то понадобится — звони в любое время. Я серьёзно, Лен. В любое.

Обнялись — быстро, но крепко. Сергей Витальевич поблагодарил Алину за помощь, пожал руку. Никон Трофимович только кивнул — он выглядел измождённым, постаревшим за этот день.

Елена сидела за кухонным столом, бессмысленно перелистывая старый журнал «Работница», найденный на подоконнике. Сергей Витальевич помог Никону Трофимовичу добраться до комнаты — старая фронтовая рана разболелась, как всегда в тяжёлые дни. Потом отчим тоже ушёл к себе, сославшись на головную боль.

Кристина продолжала мыть посуду — методично, ловко справляясь даже с пригоревшими кастрюлями. Тарелка за тарелкой, вилка за вилкой, стакан за стаканом — всё становилось чистым под её руками. Закончив, принялась протирать посуду полотенцем и расставлять по шкафам. Елена заметила, что Кристина осматривает кухню с особым вниманием — оценивает обстановку, запоминает расположение вещей. Зелёные глаза ощупывали старый буфет, выцветшие обои в мелкий цветочек, кухонную утварь.

— У вас очень уютно, — сказала Кристина, перехватив её взгляд. — Настоящий старый дом с историей. Не то что наши новостройки с тонкими стенами.

— Не такой он уж и старый, — отозвалась Елена, убирая прядь волос за ухо. — Дом сталинской постройки, тридцать седьмого года. Дед получил квартиру после войны. За особые заслуги.

— Аня гордилась вашей квартирой. Рассказывала, какие здесь высокие потолки, какой паркет... — Кристина осеклась, будто сказала лишнее.

Наблюдая за уверенными движениями Кристины, Елена вспомнила, как в шестом классе Алина впервые привела её к себе домой. Тогда эти же руки нарезали им, девчонкам-сладкоежкам, торт, привезённый из Праги. Кристина поймала её взгляд и улыбнулась уголком губ.

— Странно, правда? — негромко сказала Елена. — Столько лет прошло с тех пор, как мы с Алиной подружились, а теперь...

Кристина на секунду замерла, потом продолжила вытирать большое блюдо.

— Твоя мама всегда была замечательным врачом. Настоящим профессионалом, — сказала с теплотой в голосе.

Закончив с посудой, Кристина прошла в гостиную забрать сумочку. Елена последовала за ней. В гостиной было темно — все разошлись по своим комнатам после ухода гостей. Только уличный фонарь за окном бросал желтоватые отсветы на стены, мебель, фотографии в рамках.

Кристина включила свет и остановилась перед одной из них — Анна в молодости, в белом платье, с распущенными волосами, смеющаяся в объектив. Фотографию сделал отец Елены незадолго до своей гибели — Елена почти не помнила его, но мать рассказывала, что он был талантливым фотографом.

По лицу Кристины скользнуло странное выражение — узнавание, удивление и что-то ещё, чему не нашлось названия. Чувство вины? Но за что Кристине Поповой чувствовать вину перед их семьёй?

— Какая она была красивая, — приглушённо сказала Кристина, не отрывая глаз от фотографии. — И молодая. Слишком молодая, чтобы умереть.

Резко повернулась к Елене:

— Прости, дорогая. Я заболталась. Тебе нужно отдохнуть. Если что-то понадобится — звони, не стесняйся.

Быстро собралась, накинула пиджак и пригладила волосы в прихожей у зеркала, всё ещё затянутого траурной тканью.

— Береги себя, Леночка. И... береги Сергея. Ему сейчас тяжело.

Когда за Кристиной закрылась входная дверь, Елена медленно прошла через опустевшую квартиру, не включая света. В воздухе ещё держался дух поминок — еда, духи, табак. Остановилась перед той же фотографией, которую разглядывала Кристина. Мама смеялась — беззаботно, радостно — дочь никогда не видела её такой при жизни. Что произошло с той смеющейся девушкой? Куда исчезла её радость? И почему она умерла так внезапно, так нелепо, оставив после себя столько вопросов без ответов?

Елена прислонилась лбом к холодному стеклу рамки и закрыла глаза: «Мама, мама, где ты сейчас?..»

Ночь опустилась на квартиру — безмолвная, тяжёлая, четвёртая без Анны Никоновны. Тишина заполнила комнаты, нарушаемая скрипом паркета под ногами Сергея Витальевича, который не мог найти себе места. Чёрная ткань на зеркалах превратила знакомые отражения в тёмные провалы. Присутствие Анны всё ещё ощущалось в квартире — духи на подушке, медикаменты в шкафчике ванной.

Все разбрелись по комнатам, каждый наедине с собственным горем. Никон Трофимович закрылся у себя — из-за стены не доносилось ни звука. Олег тоже исчез в своей комнате, включив магнитофон на минимальную громкость — приглушённый голос Высоцкого едва просачивался сквозь щель под порогом. Елена ушла в ванную — шум воды раздавался долго.

Сергей бродил по коридору, заглядывал в кухню, возвращался в гостиную, присаживался на краешек дивана, вставал, снова ходил по коридору. В голове смешались события последних дней — живая, энергичная Анна, уходящая на дежурство, — и её восковое лицо в гробу. Как это могло произойти? Как женщина сорока лет, полная сил, вдруг перестала существовать?

Он остановился на кухне. Открывал и закрывал шкафчики, пока не нашёл початую бутылку «Столичной» с синей этикеткой, оставшуюся с поминок. Пальцы дрожали, когда наполнял гранёный стакан. Преподаватель, всегда презиравший пьяниц, всегда гордившийся своей выдержкой, залпом выпил водку, даже не поморщившись, и сразу налил второй стакан.

Часы с кукушкой тикали на стене — пензенские, с резным домиком, Анна купила десять лет назад в комиссионке. Вечером, перед сном, она обычно приходила сюда выпить стакан кефира. Стояла вот здесь, у холодильника, босая, в домашнем халате, с распущенными волосами — домашняя, земная, его…

— Аня, — прошептал Сергей, сжимая стекло в ладони. — Аня, как же так?

Безукоризненно выглаженная утром рубашка сбилась и помялась, галстук ослаблен, но не снят — преподаватель марксизма-ленинизма не мог позволить себе окончательно потерять контроль. Очки, запотевшие от горячего дыхания, снял и положил на стол. Без них мир расплывался, и в этой нечёткости было что-то успокаивающее — реальность стала менее определённой, менее окончательной.

Третью порцию Сергей выпил не залпом, а медленно, маленькими глотками. Тепло разливалось по телу. Кровь стучала в висках. Вопросы теперь всплывали один за другим — те, которые он не смел себе задавать с тех пор, как посреди лекции в аудиторию вошла секретарь деканата с известием о смерти его жены.

Почему её не спасли? Она же работала в лучшей больнице страны, в отделении для элиты. Почему не было признаков болезни? Он бы заметил — замечал каждую мелочь в ней, каждое изменение настроения, каждую новую морщинку. Почему не настоял, чтобы прошла полное обследование, когда жаловалась на усталость? Почему не заставил взять отпуск, не увёз на море, не уберёг?

И главное — почему в последнее время она так странно себя вела? Отстранялась, уходила в себя, иногда смотрела на него с грустью, будто прощалась. Это не было предчувствие — нет, что-то другое.

Водка закончилась. Сергей уставился на пустую бутылку, потом тяжело поднялся и нетвёрдой походкой направился в спальню.

Их общая с Анной комната встретила тишиной. На двуспальной кровати, аккуратно застеленной, лежали две подушки — его, жёсткая, и её, помягче. Одеяло расправлено без единой складки. Это Елена — весь день молча приводила квартиру в порядок.

Сергей опустился на край кровати, на её сторону. Провёл ладонью по одеялу, по подушке. Глаза оставались сухими, но боль была такой, что хотелось кричать.

Напротив кровати — шкаф, большой, полированный, со скрипучей левой дверцей. Анна всегда говорила, что нужно позвать мастера и смазать петли, но так и не собралась. Сергей встал, подошёл и отворил створку. Скрип показался оглушительным в ночной тишине.

Вещи Анны висели на плечиках — аккуратные ряды платьев, костюмов, блузок. Тёмно-синий костюм, в котором она ходила на партсобрания. Белые халаты для работы. Нарядное платье цвета бордо, которое она надевала на новогодний вечер. Шерстяной свитер, связанный её матерью. И в самом углу — шёлковая ночная рубашка цвета слоновой кости с кружевной отделкой.