Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 9)

Шли к выходу: дед — тяжело, размеренно ступая, Сергей — держа дочь за руку, Олег — отстав от них на несколько шагов. У ворот ждали две чёрные «Волги» и человек в сером плаще, двумя днями ранее принёсший в эту семью весть о смерти. Вежливо открыл дверцу:

— Садитесь, пожалуйста, отвезём домой.

Елена в последний раз обернулась: могила с деревянным крестом, венки, голые берёзы, вороны. Глубоко вдохнула — в воздухе ещё держался слабый аромат озона.

Квартира на Чистых прудах наполнилась тяжёлым духом поминок. С утра привезли деликатесы из кремлёвского распределителя — копчёного угря, красную икру, фаршированную щуку — вместе с соболезнованиями от главврача. Кутью с изюмом и мёдом, по настоянию деда, приготовила соседка Антонина Петровна из третьего подъезда — вдова полковника, знавшая толк в обрядах. К ароматам еды примешивались запахи влажных пальто, сваленных в прихожей, мокрой обуви и многолюдного дыхания в комнатах, где ещё три дня назад жила Анна Никоновна.

У кухонного стола Елена нарезала чёрный хлеб аккуратными ломтями и думала: как странно, что жизнь после смерти начинается с еды — с тарелок, наполненных поминальными закусками, с рюмок, которые будут наполняться и опустошаться, с запаха пищи, когда есть совершенно не хочется.

Никон Трофимович закрепил последний уголок чёрной ткани над овальным зеркалом в прихожей. Пальцы, привыкшие к газетам и протоколам партийных собраний, двигались с неожиданной неуверенностью.

— Вот так, — сказал он, отступая на шаг, и поморщился, недовольный собой. — Соседки настояли. Говорят, примета такая... Хотя, конечно, всё это предрассудки.

Одёрнул лацканы пиджака, проверяя, всё ли в порядке, — знакомые движения успокаивали среди чуждых обрядов. Сергей Витальевич, напротив, выглядел потерянным — двигался между комнатами с отсутствующим видом, поправляя очки, которые сползали с переносицы, и бормоча о необходимости «соблюдать традиции».

В гостиной на столе, покрытом белой скатертью, уже были расставлены тарелки и стопки. В центре — блюдо с кутьёй. Рядом — нарезанная кружками варёная колбаса, селёдка под шубой, салат оливье, картошка, солёные огурцы — весь набор поминального стола, которым потчевали живых в память об умерших.

Из прихожей донеслись голоса. Елена вытерла ладони о полотенце и выглянула. Трое гостей снимали верхнюю одежду — две женщины в тёмных платках и мужчина с залысинами, в очках с толстыми стёклами. Приехали вместе со всеми с кладбища, но задержались у подъезда, докуривая сигареты. Коллеги матери из больницы. Елена знала их по рассказам, но никогда не видела лично.

— А вот и Леночка, — сказала старшая из женщин. Седые волосы собраны в тугой пучок, лицо — покрасневшее от мартовского ветра. — Я Вера Николаевна, заведующая отделением. Работала с твоей мамой двадцать лет... — голос дрогнул, но она справилась. — Анна Никоновна была исключительным врачом и человеком.

Елена кивнула, не находя слов. Подобное она слышала уже десятки раз за этот день — фразы, которые ничего не меняли и никого не возвращали.

Квартира была переполнена — соседи по дому, коллеги Сергея Витальевича из института, врачи из больницы, старые друзья семьи, партийные товарищи Никона Трофимовича, которых он не видел годами. Люди заполнили комнаты, принеся с собой запахи улицы и могильной земли, шёпот соболезнований и общее, почти физически ощутимое напряжение, которое всегда сопровождает уход человека, умершего слишком рано.

Елена металась между кухней и гостиной — разносила тарелки, доливала в графины водку, убирала пустые блюда, принимала верхнюю одежду, показывала, где вымыть руки. Пока двигалась, пока руки были заняты, пока нужно было встречать, кивать, благодарить — можно было не думать, не чувствовать, не осознавать окончательность случившегося.

— Давай я помогу, — негромкий голос рядом заставил вздрогнуть.

В дверях кухни стояла Алина Попова — высокая, прямая, в тёмном платье, подчёркивавшем бледность лица. Школьная подруга, в последние годы отдалившаяся, занятая учёбой в медицинском, теперь смотрела на Елену с тем особым пониманием, которое бывает только у людей, видевших смерть вблизи.

— Спасибо, — выдохнула Елена, передавая поднос с бутербродами.

Вместе вошли в гостиную. Сергей Витальевич у стола произносил первый поминальный тост. Голос, обычно уверенный на лекциях, звучал надломленно:

— Анна Никоновна была... была не просто прекрасным врачом. Она была центром нашей семьи. Опорой. Она... — запнулся, снял очки и потёр переносицу, — она ушла слишком рано. Давайте помянем. Царствие небесное.

— Царствие небесное, — нестройным хором отозвались присутствующие.

Стопки поднялись, не чокаясь, и опустели разом.

Елена не пила. Прислонившись к стене, наблюдала за людьми в своём доме. Кто из них действительно знал мать? Кто понимал, какой Анна была на самом деле, а не какой казалась коллегам, пациентам, партийному руководству? Даже дочь иногда ощущала, что мама остаётся загадкой — вечно спешащей, вечно занятой, о многом молчавшей.

У книжного шкафа Олег держал стакан минералки. Отстранялся от любых попыток утешить. Полная женщина с добрым лицом попыталась обнять — он отшагнул, и та растерялась. Никон Трофимович, заметив это, тут же отвлёк женщину вопросом о муже, бывшем сослуживце.

— Вторую, помянем, — произнёс кто-то, и снова рюмки наполнились.

Воспользовавшись моментом, Елена ускользнула на кухню. Нужно было достать из духовки пироги с капустой, которые принесла соседка снизу. Алина пришла следом, молча взяла нож и принялась нарезать хлеб.

— Я не знаю, как теперь... — начала Елена и замолчала, не в силах закончить.

— Знаю, — так же приглушённо ответила Алина, не глядя на подругу. — Просто делай, что должна. День за днём. Сегодня — режь хлеб. Завтра — вставай с постели. Послезавтра — иди на занятия. Так легче.

Елена кивнула, благодарная за отсутствие пустых утешений, и принялась выкладывать пирожки на поднос. Девушки работали молча, плечом к плечу, и на несколько минут кухня стала единственным спокойным местом в квартире.

Вернувшись в гостиную с очередным подносом, услышала обрывок разговора двух женщин:

— ...конечно, с сердцем шутки плохи. У нас в отделении в прошлом году тоже врач умер, прямо на дежурстве. Инфаркт не щадит никого.

— Да, но Анна-то была молодая ещё, здоровая. Никогда не жаловалась. Я была у неё на приёме в декабре — и она мне сказала, что недавно проходила диспансеризацию, всё было в порядке...

Разговор резко оборвался, когда говорившие заметили Елену. Неловко улыбнувшись, обе принялись с преувеличенным вниманием накладывать закуски на свои тарелки.

— Не слушай, — шепнула Алина, забирая у неё одно из блюд. — Сейчас все будут говорить о смерти. Это их способ справиться со страхом.

В комнате стало душно. Кто-то открыл форточку, впустив струю холодного мартовского воздуха. Мужчины курили, хотя Сергей Витальевич не терпел табачного дыма в доме. Но сегодня не возражал — слишком ошеломлённый, чтобы замечать.

Никон Трофимович у письменного стола говорил с двумя пожилыми мужчинами — у обоих была такая же, как у деда, выправка, такие же проницательные глаза. Заметив взгляд внучки, чуть кивнул — держись, мол. Елена выпрямила спину, расправила плечи. Дед всегда учил: «Добровольские не сгибаются. Что бы ни случилось».

Кристина Попова отделилась от группы гостей и направилась к Елене. В отличие от дочери, одетой скромно и строго, Кристина даже на похороны явилась в элегантном тёмно-сером костюме, с ниткой жемчуга на шее. Идеальная причёска не растрепалась после кладбищенского ветра, безупречный макияж подчёркивал зелень глаз.

— Леночка, — она произнесла имя с особой интонацией, в которой сочувствие смешивалось с чем-то ещё — любопытством, интересом? — Я так хочу выразить, как глубоко я сопереживаю вашей утрате.

Протянула руку в тонкой кожаной перчатке, которую, видимо, только что надела. Елена машинально пожала, ощутив холод даже сквозь материал.

— Спасибо, — ответила она и отступила.

Кристина работала переводчицей во внешнеторговом объединении, часто ездила в зарубежные командировки и всегда возвращалась с чемоданами, полными диковинных вещей — французской косметики, итальянской одежды, западногерманской бытовой техники. Алина никогда не говорила об этом прямо, но Елена догадывалась: Кристина принадлежала к особому классу советских людей, имевших выезд за границу, доступ к спецраспределителям и привилегии, недоступные обычным гражданам.

Гости начали расходиться ближе к вечеру. Первыми ушли старики — им было тяжело долго сидеть. За ними — коллеги матери, потом соседи. Через пару часов в квартире остались только близкие — семья, Алина с матерью да две пожилые медсестры из отделения, помогавшие убирать со стола.

Усталость навалилась сразу, стоило потоку гостей иссякнуть. Елена собирала тарелки, стаканы, вилки, несла на кухню, где раковина уже была заполнена грязной посудой. Возвращалась за следующей партией. Снова кухня. Снова гостиная. Механическое движение — единственное, что ещё получалось.

— Леночка, я хочу помочь с посудой, — Кристина возникла рядом, пригладив причёску отработанным движением.

— Не надо, я сама, — отказалась Елена, хотя руки уже дрожали от усталости.