Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 8)

Инструмент не взялся: слишком собранный и твёрдый, слишком внимательный к собственным краям. Такого с ней не случалось ни разу за восемь лет, но досады она не испытала, потому что досада предполагает ожидание. Она закрыла папку и перевела взгляд дальше по ряду.

Потехин сидел у окна, откинувшись на спинку и сложив руки на животе. Хромовые сапоги он вытянул в проход, и голенища поскрипывали при каждом движении ноги, оповещая зал о присутствии начальника губотдела. Вид у него был расслабленный, почти сонный, а глаза обходили зал по кругу, проверяя, всё ли на месте.

Этот подходил.

Достаточно тщеславный, чтобы уступить, и влиятельный настолько, что уступки имели вес. Августина задержала на нём взгляд дольше, чем требовала вежливость, и вернулась к реестру. Потехин это заметил и принял на свой счёт, как принимал всё.

Из коридора доносился стук «Ундервуда», ровный и непрерывный. Машинка работала день за днём без остановок и заполняла бланки исправнее любого из живых участников заседания. Августина слушала её с одобрением. Каретка доходила до края, щёлкала и шла обратно, отбивая счёт ровнее пожарного оркестра.

Она записала последнюю цифру, сообщённую Слепцовым, поставила точку и отложила перо.

Заседание шло своим чередом. Бумага ходила по рукам. Люди говорили, и ничто из сказанного не требовало её участия. Она сидела, заносила сведения в графы, раскладывала по разделам и ждала, пока один из присутствующих не понадобится ей больше, чем она ему.

Пока таким был только Потехин. Остальные могли подождать.

Заседание объявили закрытым, но зал не разошёлся сразу. Это повторялось на каждом совещании и никого не удивляло.

Августина шла к дверям сквозь тепло полусотни живых людей, стоявших группами и договаривавших своё. Тепла в зале хватало, но брать его было пока нельзя.

Присутствующие собирали папки не торопясь, перекладывали бумаги и застёгивали портфели. Уходить первым считалось дурным тоном: это означало, что у человека есть дела важнее общего собрания.

У противоположного окна курили, выпуская дым в щель между рамами. В коридоре курить не разрешалось, поэтому курили в зале. Махорочный дым густел под потолком и медленно опускался на сдвинутые стулья.

Августина собрала бумаги первой. Она уложила реестр в портфель, застегнула обе кнопки и вышла, не прощаясь.

Второй этаж губкома был тише первого. Кабинеты стояли поодаль друг от друга, звук шагов по паркету уходил далеко, словно они звучали с задержкой. Окна глядели во двор — узкий, вымощенный камнем, с яблонями вдоль забора и мокрыми досками, брошенными у сарая после весеннего ремонта.

У третьего окна её догнала Кораблёва, завженотделом исполкома. Она шла ровно и быстро, не сутулясь. В этой походке читалась бывшая ткачиха, привыкшая проходить между станками, не задевая ни одного.

— Августина Карловна, извините, — Кораблёва перехватила папку в левую руку, и голос её был твёрдым, без подобострастной ноты, которая обычно звучала в обращениях к новому секретарю. — По вопросу делегатских курсов. У меня цифры, но нужна ваша резолюция.

Августина остановилась и повернулась ровно настолько, чтобы видеть собеседницу.

— Говорите.

— Фабричные организованнее, это факт. На «Искре» двести сорок семь женщин по списку, фактически работают сто восемьдесят. Две смены и шестидневка, свободного времени почти нет. Но им проще объяснить, зачем это нужно. Совслужащие — другое дело. Времени больше, график гибче, а мыслят категориями старого быта. Приходят на курсы, слушают про новую мораль и кивают, а дома варят борщ и штопают носки мужьям.

Августина уточняла тем же ровным голосом, каким спрашивала бы про койки в больнице или про тоннаж угля на складе. Сколько женщин на «Искре» по списку и сколько выходит. Сколько в совучреждениях. Есть ли при фабрике столовая. Чем кормят. Есть ли ясли и кто смотрит за детьми, пока матери на смене.

Каждая цифра проверялась на пригодность. Лозунги, которые Кораблёва готова была произнести с первого слова, ей не понадобились: их никто не спрашивал.

И пока шли вопросы, с завженотделом делалось необъяснимое, Августина видела это и не умела назвать.

Женщина перед ней менялась физически. Щёки розовели, дыхание учащалось, и пальцы, сжимавшие папку, разжались и легли свободно. Колени подрагивали, и Кораблёва оперлась спиной о подоконник, чтобы этого не было заметно. Морщины у глаз разгладились, и голос сел на полтона ниже.

Августина отметила перемену и отложила её в раздел неистолкованного. Она спрашивала о курсах, потому что курсы были частью аппарата, а аппарат требовал учёта. Остальное шло само, помимо её расчёта, и цену этому она пока назначить не могла.

— Хорошо, — сказала она, когда Кораблёва закончила докладывать. — Подготовьте справку. Цифры по цехам и по учреждениям отдельно. К понедельнику.

К лестнице она пошла ровным шагом, не оглядываясь. Руки не подала и кивком не простилась, ободряющего слова не добавила.

Кораблёва осталась у окна.

Она стояла лицом ко двору и смотрела на мокрые доски, на яблони у забора и на низкое майское небо, лежавшее над губернией, как крышка над кастрюлей.

Её выслушали. Не перебивая и не поправляя, не переводя разговор на более важное, без снисходительной улыбки, которую в губкоме держали для женского отдела, и без раздражения, которое появлялось у мужчин, когда женщины говорили о своём слишком громко.

Просто выслушали до конца.

И от этого с неё словно сняли груз, который она носила с девятнадцатого года, с телеграммы про Петра. Внутри было горячо и свободно, и названия этому не нашлось ни в брошюрах, ни в отчётах, которые она составляла третий год.

Кораблёва стояла неподвижно, пока не выровнялось дыхание. Пальцы лежали на подоконнике и больше не дрожали. Под рёбрами что-то перестраивалось, и остановить это она не могла.

Потом завженотделом развернулась и пошла обратно к дверям зала. Спина держалась прямее, шаг стал твёрже, и каблуки застучали по паркету в полную силу.

Внизу по мраморной лестнице стучали каблуки Августины, ровно и без спешки, и стук уходил к вестибюлю.

В зале оставалось человек двенадцать, все мужчины.

Тюрин у стола президиума складывал бумаги стопкой, проводя большим пальцем по краям и выравнивая углы, как выравнивают важные документы, а не черновые протоколы.

У окна Лущик и заведующий коммунальным хозяйством дотягивали спор о бане. Каждый следующий аргумент звучал тише предыдущего, и скоро от спора остались только обрывки фраз, произносимые вполголоса, больше для порядка, чем для результата. Баня стояла недостроенной третий год и от этих разговоров ни разу не переменилась.

Гнездилов черкал в тетради, обмакивая перо в чернильницу сосредоточенно, будто работал над стихами, а не над отчётом.

Шапошный рылся в потёртой папке, водя пальцем по строкам какой-то ведомости.

Ястребицкий надевал пальто, застёгиваясь на все пуговицы, будто собирался в долгую поездку, а не за угол на Соборную.

В задних рядах сидели двое заведующих отделами с папками на коленях. Немолодые, с теми сухими лицами, какие образуются за двадцать лет службы при любой власти.

Стулья стояли вразнобой: венские с резными спинками рядом с кухонными табуретами, принесёнными из подсобки, когда официальных мест не хватило. Назад их никто не отнёс. Пол был затоптан, следы сапог, круги от мокрых каблуков и смятая бумага под стульями.

На краю стола на сцене остался графин с мутной водой. Воду налили утром и сменить забыли, и она отстоялась до желтизны.

Кораблёва вошла, прикрыла за собой дверь и остановилась посреди зала.

Никто сначала не обернулся. Спор о бане тянулся своим чередом, перо скрипело по тетради, и Шапошный продолжал листать ведомости в папке.

Гнездилов поднял голову первым. Поднял машинально, как поднимают, ощутив в комнате чужое присутствие. Пенсне сползло у него к кончику носа, и он поправил его одним движением, не отводя глаз.

Спор у окна смолк. Лущик обернулся, за ним заведующий коммунальным хозяйством, и оба замерли с полуоткрытыми ртами.

Кораблёва раздевалась.

Она делала это медленно и без театральности, так, как раздеваются перед врачом. Платок сняла двумя руками, сложила пополам и положила на ближний стул. Пальто расстегнула пуговица за пуговицей, стянула с плеч и перекинула через спинку того же стула.

Платье потребовало больше труда: пуговицы были на спине, но она справилась сама, скрестив руки и работая пальцами вслепую. Платье соскользнуло на пол с мягким шуршанием, и она его не подняла. Бельё, чулки и туфли пошли тем же порядком, на стул или на пол, не глядя, без суеты.

Она выпрямилась и осталась стоять.

Голая, посреди зала заседаний губкома, под лепным лавровым венком и портретом на стене. Кожа была бледная, с голубоватым оттенком на груди и бёдрах — следы недоедания и зимы, которая не выветривалась до конца даже в мае. Рубчик старого шрама тянулся от левого плеча к локтю — память о ткацком станке.

Груди небольшие и упругие, соски тёмные, поднявшиеся от холода или от того, что происходило внутри. Бёдра широкие, рабочие, мускулатура набита стоячей работой за тридцать лет. Волосы на лобке тёмные и густые: бритьё интимных мест в перечень гигиенических норм, утверждённых губздравом, не входило.

Она не двигалась. Руки опущены вдоль тела, плечи развёрнуты, подбородок приподнят. Ни вызова в позе, ни намеренно брошенного взгляда. Она разделась и стояла так, как стоят на медосмотре, ожидая, когда вызовут следующего.