Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 7)

— Простите, — сказала она.

Голос был тихий и ровный, без единой дрожи. Дрожат от испуга. Так, ровно и коротко, извиняются те, кто извинялся в этом доме и раньше.

Августина смотрела на неё без выражения. Ни удивления, ни гнева с интересом: так же она смотрела на янтарный мундштук и на чернильное пятно, и в один ряд с ними легло теперь имя.

Аристарх Петрович Голенищев. Хозяйка дома получила его даром, за кухонным столом, от женщины, которая днём отвечала, что прежний хозяин уехали по делам службы. Уточнять она не стала.

Чашка была ещё горячая, и через лайку это чувствовалось глухо. Кофе оказался горьким, переваренным, с отчётливым вкусом цикория: вкус, который предпочитал предшественник и который здесь варили по привычке, как заводили часы по вторникам.

Феклуша постояла неподвижно и вышла, не сказав больше ничего. Не побежала и не шмыгнула, а вышла ровным шагом, каким выходят, поняв, что говорить дальше опаснее, чем молчать. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком.

Августина допила до дна и поставила пустую чашку на стол.

В кабинете она села за стол и открыла несессер. Из него легли на зелёное сукно две потрёпанные тетради в коленкоре, коричневые, с потёртыми углами и пожелтевшими страницами. Журналы Гильбиха.

Она переворачивала страницы, и под её пальцами они ровно и сухо шелестели: даты, цифры, схемы, латынь вперемежку с русскими пояснениями, имена больных, диагнозы и результаты анализов. Записи Гильбих вёл для себя, а не для отчёта, и потому подробнее, чем требовалось кому бы то ни было.

Нужное место нашлось сразу: она помнила, на какой странице. 12 ноября 1913 года. Несколько строк, латинские термины, цифры и фамилия в конце: Ланской, прозектор Мариинской больницы.

Именно эти строки привели её в губернию. Не мандат, не назначение и не решение ЦК от 12 апреля. Бумаги объясняли, каким образом она сюда прибыла, и не объясняли зачем, а на такой вопрос в аппарате отвечать не принято.

Тетрадь легла на сукно рядом с чернильным пятном. Коричневый коленкор и чёрное пятно лежали ровно, как две части описи, составленной разными людьми и в разные годы.

Августина смотрела на фамилию в конце. Прозектор. Единственный человек в городе, который знает правду. Или знал когда-то и предпочёл забыть, что в его возрасте и при его должности означает почти одно и то же.

Часы в столовой отбили полночь. Двенадцать ударов прошли медленно и тяжело, и после последнего в доме воцарилась та особая тишина, которая ложится между одним днём и другим.

И свет погас. Феклуша предупреждала об этом ещё днём, и предупреждение, единственное за весь день, оказалось точным.

На зелёном сукне осталась узкая полоса лунного света, перерезавшая пополам и пятно, и коричневую обложку.

Августина сидела не двигаясь, положив правую руку на пятно, а левую на тетрадь. Место было занято, и освобождать его она не собиралась.

За окном стояли яблони, гармонь в слободе доигрывала свою мелодию в который раз, и на реке пароход дал гудок, уходя вниз по течению.

В городе спал человек по фамилии Ланской и не знал, что его уже внесли в перечень.

Глава 3. Заседание, которое треснуло

Зал заседаний губкома при прежней власти был бальным залом Дворянского собрания и помнил лучшие времена.

Метлахская плитка в вестибюле лежала шахматкой, и в ней недоставало нескольких квадратов. Дыры забили цементом, который не высох до конца и держал запах сырости третий год.

Мраморную лестницу отполировали подошвами до блеска. Ковёр сняли в восемнадцатом, и с тех пор его судьба была неизвестна. На площадке между пролётами стоял гипсовый бюст, которого никто в здании не мог назвать по имени, и большая керосиновая лампа, оставшаяся от дворян. Лампу не зажигали ни разу. По описи она проходила как исправная, но так ли это, было неизвестно.

Лепной лавровый венок на потолке сохранился целиком и висел теперь над президиумом, напоминая о победах, которых уже никто не помнил.

В люстре под венком горели две лампочки. Патроны остальных пустовали с зимы, и по ведомости на освещение губком числился учреждением обеспеченным.

Красное хлопчатобумажное полотно на столе президиума было новое, купленное специально для собраний, и выцвести ещё не успело, в отличие от полотна над крыльцом, вывешенного осенью и выцветшего до розового за одну зиму.

Зеркала в нишах между окнами заколотили фанерой. Одно разбили на праздничном вечере в девятнадцатом, второе уцелело, но заколотили и его — для единообразия. Сквозь щели между досками пробивался свет и ложился на паркет узкими полосами.

Пахло махоркой, въевшейся в шторы ещё при земстве, сургучом, мокрым сукном и бумажной пылью.

Заседание бюро губкома открылось минутой молчания.

Минутой молчания в этой губернии открывалось всё: доклад о посевной, вручение грамот и спор о дровах. Норму эту отработали до последнего движения, и стояли здесь ровно и одинаково по любому поводу.

Тюрин уложил сообщение про убийство в двенадцать слов и произнёс их голосом, каким читают сводку по углю.

— Уполномоченный Кутько убит вилами третьего мая в Гнилицах при описи хлеба. Убийца задержан. Похоронили вчера.

Хоронили уполномоченного с оркестром. Оркестр в губернии был один, пожарный, и играл он на всех похоронах одно и то же, поскольку разучивать второе не имело хозяйственного смысла.

Зал поднялся. Стулья отозвались вразнобой: венские скрипели рассохшимся за зиму деревом, кухонные табуреты скребли по полу ножками, и задние ряды вставали осторожно, стараясь не двигать мебель.

Августина поднялась следом за соседом слева и сняла с него позу, как снимают выкройку: плечи расправлены, подбородок опущен и руки сложены перед собой. Приём был отработан ещё в Москве. Локоть соседа задевал её рукав на каждом вдохе, и сукно тёрлось о сукно с сухим шорохом.

Перо она держала над раскрытым реестром, наклонив голову. Взгляд шёл по лицам, как по табельной ведомости: возраст, годность, семейное положение и вероятная норма.

Гнездилов в первом ряду вертел карандаш в пальцах, испачканных типографской краской, и черкал в тетради. Ястребицкий стоял зажмурившись, и пенсне сползало у него к самому кончику носа. Ланского в зале не было: прозектору полагалось отдельное учреждение, и морг в повестку не входил.

Зачем тратить минуту на того, кого уже нельзя использовать?

Вопрос был рабочий и требовал ответа в тот же день. Мёртвый не подписывает бумаг и не голосует, тепла от него тоже нет. Минута молчаливого стояния над его отсутствием не производила ничего, кроме затрат.

Наблюдение легло в ту часть сознания Августины, где хранились прочие неэффективности губернского аппарата. Раздел был просторный и пополнялся ежедневно.

Тюрин стоял с прежней одутловатой солидностью, но в нём переменилось что-то существенное. Кожа держалась плотнее, мешки под глазами опали, и пальцы на сукне не дрожали. Разницу она отметила без удовольствия, как отмечают, что настой дошёл до нужной крепости.

Питание сказывалось.

Минута молчания закончилась. Председатель губисполкома сел первым, положил руки на стол и перешёл к повестке тем же голосом: посевная, продналог, баня, дрова и утверждение товарища Бекеши вместо Кутько. Между вилами и дровами не оказалось ни паузы, ни перехода.

Здесь принято постоять молча над мёртвым и сразу заговорить о дровах. Августина занесла правило в реестр здешних порядков под номером сорок семь.

Прения не открывались. Тюрин читал пункт, секретарь записывал, Гнездилов кивал, а Ястребицкий подписывал не глядя. Бумага шла по кругу от края стола к краю, и углы её к третьему пункту засалились под пальцами.

— Товарищ Гильбих, — Тюрин смотрел мимо неё, в точку над правым плечом, и голос его был официален до полной гладкости, будто происшествия в её гостиной не случалось вовсе. — Ваше мнение по третьему пункту?

Августина ответила двумя фразами, не поднимая пера.

Председатель согласно кивнул и перешёл дальше, не пытаясь развить тему. Позавчера он ещё пробовал возражать по мелочам. Сегодня возражать было нечем: то, чем возражают, осталось лежать в её гостиной, рядом с пустой корзиной.

Слепцов докладывал по городскому хозяйству.

Он поднялся, поправил накрахмаленный воротник и заговорил без бумаги, перечисляя цифры с лёгкостью, с какой другие перечисляют дни недели. Три километра водопровода. Двести сорок семь уличных фонарей, из них горят сто двенадцать, остальные исправно числятся. Норма дров на зиму полтора куба на душу, завезено восемь десятых.

Баню на Соборной довели до шестидесяти процентов готовности, дальше не хватило кирпича и кровельного железа. Кирпич, отпущенный на неё в позапрошлом году, обнаружился летом в кладке двух частных домов в слободе. Вопрос находился в стадии уточнения и в доклад не входил.

Речь у секретаря горкома была заучено-правильная: ни уменьшительных суффиксов, ни местного говора, ни мягкого произношения, по которому узнают человека, выросшего в людской. Правильному языку он научился по циркулярам, а не у матери.

Руки этому не соответствовали. Широкие и тяжёлые, с въевшейся в складки на суставах чернотой, они лежали на краю стола, и ногти были срезаны коротко, под самое мясо.

Августина примерила его к своей природе между делом, посреди доклада, как примеряют перчатку.

Не подошёл.