Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 5)

Свободным был один крючок из шести. Пять остальных занимали чужие вещи, которые никто не потрудился убрать, и это сообщало о прежнем хозяине больше, чем справка из губотдела.

Из кухни вышла женщина в тёмном платке, широколицая, с руками, сложенными на переднике. Она не поздоровалась и не назвалась, будто называть себя в этом доме давно перестали.

Феклуша выждала, пока прихожая перестанет занимать новую хозяйку, и двинулась следом, держась на полшага позади. Дистанция была выверена годами и, судя по её точности, не при одной хозяйке. От передника её тянуло печной золой и лежалым салом.

Гостиная открывалась венецианским окном — три арки под полукруглой перемычкой. Зелёные шторы, потемневшие до черноты, были раздвинуты, и дневной свет ложился на паркет узкими полосами. Паркет рассохся, особенно у порога, где доски разошлись на палец и отзывались под каблуком сухим щелчком.

Кафельная печь в углу источала холод. Белые изразцы с синей каймой блестели тускло, и по тому, как ровно лежала на них пыль, было видно, что печь не топили давно и топить не собирались.

Над диваном светлел прямоугольник, обведённый тёмной каймой — след картины или портрета от прежних хозяев. Августина провела по стене пальцем в перчатке, стряхнула серый налёт с лайки одним движением и пошла дальше. Что висело здесь в раме, значения не имело. Важно было другое: снимали торопливо, а переклеить обои не успели.

Кабинет был меньше и темнее. Письменный стол под зелёным сукном занимал середину, и справа от центра темнело чернильное пятно, размазанное и неровное. Пролили и не вытерли.

Секретарь губкома села в кожаное кресло, затёртое на сиденье до блеска, и положила руки на стол так, что правая легла точно поверх пятна. Поза была чужая, но удобная. Сидел здесь человек грузный, писал правой рукой, курил над бумагами и не берёг ни сукна, ни того, что на нём лежало.

Она наклонилась. Между половицами у ножки стола обнаружилась щель, узкая, но достаточная. Двумя пальцами Августина вынула оттуда янтарный мундштук, старый и отполированный до матовости, с обломанным кольцом, повертела его на свету и положила на сукно рядом с пятном.

С помощью такой вещи курят лет пятнадцать и лезут за ней хоть под стол. Видимо, хозяину лезть было некогда.

— Куда делся Голенищев? — спросила она, не поднимая глаз от сукна.

Кухарка стояла у двери и молчала дольше, чем молчат, подбирая слово.

— Уехали, — произнесла наконец неохотно.

Августина ждала. Тишина в комнате густела, и она не мешала. За стеной что-то капало в жестяное ведро, отсчитывая паузу вместо неё.

— По делам службы, — добавила Феклуша, сообразив, что новая жиличка ждёт продолжения. — Не наше дело.

Женщина повернула лицо к окну, и по тому, как оно застыло, стало ясно: справок здесь не выдают. Августина кивнула коротко и поднялась. Сказанное её устроило вполне. Кресло скрипнуло под ней сухо и резко, и скрип этот повис в комнате вместо ответа.

Половину спальни занимала железная кровать с никелированными шариками на спинках. Постель была застелена небрежно, одеяло сбилось к изголовью, будто хозяин встал и вышел на минуту. От подушки тянуло чужой помадой для волос и остывшим табаком.

Ладонь в перчатке легла на простыню. Сквозь лайку холст ощущался ровным и холодным, без той сырости, какая остаётся в белье, где спали. Она наклонилась, прошла пальцем вдоль плинтуса, и у изголовья кровати перчатка нащупала металл — шпилька для волос, загнанная в щель между доской и стеной.

Гостья оставила её на месте и придавила ногтем поглубже. Найти шпильку можно будет повторно, при свидетелях и в удобный момент.

Смежная дверь вела в уборную. Унитаз с деревянным сиденьем стоял в углу, рядом ведро с водой, наливаемое заранее и, судя по всему, регулярно. Кран над раковиной приезжая повернула дважды и убрала руку. Водопровод в доме имелся, воды в нём не было. Из трубы потянуло ржавчиной и сыростью подпола.

Больше всего света доставалось столовой. Овальный стол на восемь персон стоял посередине под чистой, но не глаженной скатертью с заломами вдоль сгибов. Восемь персон на одного жильца. Скатерть пахла крахмалом и залежавшимся бельём.

Часы на стене были маятниковые, с латунным циферблатом. Бой отмечал каждый час, и заводили механизм по вторникам. Спрашивать, кто заводит, не имело смысла: в доме, где всё стояло, шли одни часы, и шли они не сами.

Лепной карниз тянулся по периметру комнаты: гроздья, листья и завитки. Над дверью в кухню одна гроздь была отбита и заштукатурена заново, грубо, без попытки повторить рисунок. Штукатур бы так не сделал. Тут работал тот, кому велели убрать, и он убрал. Лепнину по губернии сбивали пятый год и всегда одинаково небрежно.

За окном стоял сад: шесть яблонь в полном цвету, белых от вершины до нижних ветвей, две сливы с тёмными стволами и куст сирени у забора, ещё не раскрывшийся, в тугих зелёных бутонах. В глубине сада каретник переделали под дровяной сарай, и под навесом лежали ровно сложенные поленья.

Хозяин запасся дровами на зиму и зимой не воспользовался. Запас переходил к ней вместе с домом, должностью и всем прочим, что осталось от Голенищева.

За кухней помещался чулан без окон. На полках лежали подшивки «Правды» за двадцать второй год, перевязанные бечёвкой и покрытые ровным слоем пыли. Приезжая провела рукой по корешкам, пыль поднялась, закружилась в свете открытой двери и осела почти туда же, откуда встала.

Год был подшит целиком, без единого пропуска. Голенищев либо очень любил порядок, либо готовился однажды доказывать, что читал их вовремя. Бечёвка на подшивках была затянута туго, узел в узел, и под пальцами не поддавалась.

Августина обошла дом целиком, комнату за комнатой, и всюду делала одно и то же: трогала, открывала и выдвигала ящики. Это была опись. Любознательность предполагает интерес к ответу, ей же требовался перечень.

В прихожей внимание её привлёк телефон: дубовый ящик на стене, медная табличка с номером четырнадцать. Августина сняла трубку, поднесла к уху и услышала тишину того особого качества, какое бывает у аппаратов, отключённых со стороны станции. Номер четырнадцатый полагался в губернии по должности, а должность у неё была.

— Свет дают с семи, — сказала Феклуша, впервые заговорив без вопроса. — До полуночи. Потом свечи. В кабинете лампа керосиновая, с зелёным абажуром.

Августина кивнула. Кухарка выдала сведения сама, и за всё время в доме это были единственные её слова, которых никто не спрашивал.

Гостья вернулась в кабинет, села за стол и положила руки на сукно: правую — на чернильное пятно, левую — рядом с мундштуком. Перед ней на стене светлел прямоугольник с тёмной каймой, и смотреть в комнате было больше не на что.

Опись была окончена. Дом стоял вокруг неё со своими щелями, пятнами, шпильками, отбитой лепниной и ждал распоряжений. Их пока не было. Голод она внесла в перечень последним пунктом, ниже водопровода и дров, и оставила ждать своей очереди.

Пантелей Кузьмич Тюрин, председатель губисполкома, явился без предупреждения во второй половине дня, когда солнце ушло за крыши и свет прорезал гостиную наискось. В руках он держал плетёную корзину такого размера, что со стороны было неясно, кто кого несёт по коридору.

Феклуша впустила его молча, показала на гостиную и вернулась к плите. Вопросов она не задавала ни ему, ни о нём.

Председатель шёл по коридору, отдуваясь. Крыльцо далось ему с трудом, и одышку он донёс до гостиной в полной сохранности. Картуз он снял и поклонился коротко, степенно, как кланяются должности, а не человеку.

— Пантелей Кузьмич Тюрин, председатель губисполкома, — представился он, хотя фамилия его стояла в списке, который Августина прочла ещё на пароходе. — С приездом вас, Августина Карловна. Разрешите поздравить.

Корзину он поставил у своих ног, а не на стол. Пришёл не сослуживец, пришёл проситель.

В корзине лежал окорок в промасленной бумаге, банка мёда под восковой заливкой и две бутылки, завёрнутые в губернские «Известия» за прошлую неделю. От бумаги, на которой печатали решения губкома, тянуло типографской краской и сивухой разом.

Хозяйка дома сидела напротив, прямая, в перчатках, и кивнула один раз.

Тюрин опустился в кресло. Кожа под ним осела и отозвалась долгим скрипом. Он расстегнул пиджак, надетый поверх косоворотки, — компромисс между старым порядком и новым, который сам он считал находкой, — и сложил руки на животе.

— Дорога по Волге в этом году тяжёлая, — начал он. — Разлив, понимаете. Вода высокая, и течение сильное. «Володарский» всегда опаздывает, это у него в характере. А у нас тут люди простые, Августина Карловна, мы к этому привыкли.

Он выждал ответа. За стеной Феклуша скребла сковороду, и скрежет этот заполнил всю паузу целиком.

Августина смотрела на гостя так же, как перед тем смотрела на янтарный мундштук: без оценки, отмечая свойства: мягкие руки, не знавшие ничего, тяжелее чернильницы, и круглое лицо. Привычка кивать в такт собственным словам, будто соглашаться приходилось прежде всего с собой.

— Дорога от пристани до города тоже не ахти, — продолжал председатель. — Грязь по колено, мостки местами провалились. Но мы тут люди простые, справимся.

Про простых людей он сказал дважды. Пришёл присмотреться и заранее сдаться, и от него несло дорожной пылью и дешёвым одеколоном, которым мажутся перед начальством.