Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 4)

Вывеска спичечной фабрики «Искра» выцвела до контуров, горожане читали её по памяти.

У распределителя стояла очередь человек в двадцать. Люди сутулились молча, у каждого сумка или мешочек, никто не разговаривал.

На облупленной стене висела афиша драмкружка: пьеса «Овечий источник», начало в семь, главную роль исполняет товарищ Ревякин, билеты у завкома. Билеты у завкома означали, что зал будет полон при любой пьесе.

Взгляд её задержался на очереди дольше, чем на прочем, и двинулся дальше.

— Сколько в губернии населения? — спросила она.

Слепцов ответил, не задумываясь, и в папку не полез.

— Девятьсот тридцать семь тысяч двести человек. По данным на первое января. Из них мужского пола — четыреста сорок одна тысяча триста, женского — четыреста девяносто пять тысяч девятьсот. По уездам: городской — двести тринадцать тысяч семьсот, Заволочный — сто шестьдесят восемь тысяч четыреста, Пустошенский — триста пять тысяч двести и Никольский — двести сорок девять тысяч девятьсот.

Голос у него был ровный, цифры произносил без гордости и без запинки. Гордость он себе позволял только внутри и только на цифрах, которые сходились.

Потехин потемнел лицом.

— По моей линии учёт вернее, — вставил он. — У нас на каждого досье, с карточкой и биографией. Мы знаем, кто где работает, кто с кем спит и кто кому должен.

— Я спросила о численности, — заметила прибывшая. — Не о досье.

Больше она не добавила ничего. Не поблагодарила за точность и не ответила на претензию. Слепцов заметил и это: она не поставила Потехина на место, потому что для этого нужно усилие. Она просто отделила нужное от лишнего и лишнее оставила лежать.

Пролётка вкатывалась на Соборную площадь, когда она спросила снова.

— А на сегодня?

Слепцов открыл рот и не сказал ничего.

Такого с ним не случалось давно. Так давно, что он успел забыть, как это устроено изнутри. Столбцы стояли на месте, все до одного, но они были на первое января, а сегодня было двадцать седьмое апреля. Между двумя датами лежали четыре месяца, в которые рождались, умирали, уезжали и не доезжали, и никто в губернии не считал их подряд, потому что подряд считать не полагалось.

— На сегодня сводки нет, — сказал он. — Статотдел даёт полугодиями.

— Понятно, — сказала она.

И ничего не прибавила, а Слепцов ещё квартал ехал и перебирал в голове, что именно ей стало понятно.

— Много пустых дворов? — спросила она затем.

— В городе мало. За Гнилым оврагом, в слободах, стоят целыми улицами. В Заволочном уезде третий год не сеют.

— Совсем не сеют?

— Сеют мало. Продналог — тридцать пять процентов от урожая, а урожая нет.

Он выговорил это ровно, как выговаривал всё.

— Дворы там не сожжённые и не разорённые. Именно пустые: двери прикрыты, ставни целы. Войти легче, чем в жилой.

Она повернула голову и посмотрела на него внимательнее, чем смотрела до сих пор.

— Это вы хорошо сказали, — произнесла она.

Слепцов не понял, что в этом было хорошего, и остаток дороги не понимал тоже.

Больше она не спрашивала. Проехали слободы: низкие избы с кривыми крышами, дворы без собак и без кур, только коза на колу посреди пустыря, на котором больше ничего не было. Козу, судя по всему, не съели по недосмотру.

В конце концов пролётка въехала на площадь и свернула на тихую улицу с одноэтажными особняками дореволюционной постройки. Большинство стояли заброшенными: окна забиты, ворота на замке и на крышах вороньи гнёзда.

Третий от угла выглядел жилым. Низкие окна, кафельные печи, видные сквозь венецианское стекло столовой. Печи не топились, но были исправны. Во дворе держался сад с прошлогодней сиренью, и сухие соцветия шуршали на ветках, не опав за всю зиму.

Голенищевский особняк. Бывший дом председателя земской управы, теперь резиденция ответственного секретаря губкома.

Пролётка встала у крыльца. Потехин выскочил первым, сапоги стукнули по каменным ступеням, и звук раскатился по пустому двору, обогнав хозяина.

— Позвольте, я проведу вас внутрь, — сказал он, берясь за дверную ручку. — Печи, может, и не протоплены, но я распорядился, чтобы дров привезли с утра. И воды. И постельного. Всё по списку.

Она стояла на ступеньке, чемодан в одной руке, несессер в другой. Посмотрела на него прямо, без улыбки и без благодарности.

— Спасибо. Я сама.

Слепцов не услышал в этих словах ни усталости с дороги, ни «может быть, завтра», ни единой смягчающей оговорки, которыми обкладывают отказ, чтобы он не звучал отказом. Она обошлась без них так, будто и не знала, что они существуют.

Потехин замер. Рука так и осталась на ручке двери, будто он забыл, зачем её туда положил.

Слепцов шагнул к ней и достал из папки ключ на суровой нитке с бумажным ярлыком. Нитка была шершавая и пахла клеем.

— Ваш, Августина Карловна. От парадного. Второй у прислуги. Тут открыто, Фёкла Игнатьевна с утра там, дожидается вас. Кухарка и по дому. Служит при этом доме двадцать шесть лет, пережила земскую управу, продовольственный комитет и два уплотнения. За все годы ни о ком ничего не спросила.

— Хорошо, — сказала приезжая и убрала ключ в несессер, не посмотрев на ярлык.

Потом остановилась, уже повернувшись к двери.

— Николай Афанасьевич. Завтра к девяти мне нужны списки по волостям.

— Сводки статотдел подаёт по уездам, — сказал Слепцов. — По волостям — только численность.

— Мне нужна не численность. Мне нужны списки. С именами.

— По волостям именных списков не ведут.

— Значит, заведут, — сказала она. — Начните с Заволочного.

Слепцов записал бы это, будь у него такая привычка. Вместо того он убрал сказанное туда же, где стояли столбцы, и отметил, что оно легло неровно и никуда не встало.

— Будет исполнено, — сказал он.

Сошёл на нижнюю ступеньку, папка под мышкой.

— До свидания.

И протянул руку, не потому что собирался, а потому что этому его тоже когда-то выучили.

Она пожала её в перчатке, коротким движением, ровно столько, сколько требовал обычай.

Рука дёрнулась назад раньше, чем Слепцов успел это решить. Пальцы сжались в кулак, тело подобралось всё разом, и он остался стоять с чужим движением, которого не собирался делать.

Ознобом потянуло не от перчатки. Перчатка была тёплая, нагретая её ладонью, обыкновенная. Холод шёл откуда-то из-под неё, снизу, коротким толчком, и уже отпустил, а ладонь всё ещё помнила.

Августина Карловна не обернулась. Она толкнула незапертую дверь и вошла в дом, и в глубине передней шевельнулась тёмная фигура, ожидавшая гостью с рассвета.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Слепцов не двинулся с места и тёр ладонь о бедро. Тёр сильно и упорно, словно пытался свести с кожи то, чего на ней не было. Лицо при этом ничего не выражало, и объяснить этого он не мог. Он привык, чтобы всё сходилось, а тут за один день не сошлось дважды: цифра на сегодня и одно рукопожатие.

Потехин этого не видел. Он стоял спиной и смотрел на закрытую дверь так пристально, словно рассчитывал разглядеть сквозь дерево, что делает в нетопленом доме женщина в английском пальто с одним чемоданом.

Он не отвёл глаз, когда Севастьян взобрался на козлы, и не отвёл, когда Слепцов сел в пролётку и стал ждать. Не отвёл и когда по крыше экипажа снова застучал дождь, мелкий и частый, как рассыпанное пшено.

За все годы службы он выучил: кто входит в дом один, тот рано или поздно из него выходит.

До этой минуты правило работало.

Глава 2. Дом предшественника

Дом встретил Августину холодом. Не тем весенним холодом пустых комнат, который уходит через час после растопки. Этот засел в углах основательно, обжился и устроился тут на правах постоянного жильца. Августина отметила это и запомнила. Обстоятельства она предпочитала знать заранее.

Запах держался тяжёлый: старая древесина, пыль и подпольный тлен. Ни противно, ни приятно, просто состав воздуха, в котором предстояло жить. Она поставила чемодан у стены, повесила пальто на единственный свободный крючок и прошла вперёд, не снимая перчаток.