Алексей Небоходов – Суккуб революции (страница 3)

— По инструкции, — повторил он.

Потехин замолчал. Замолчал он оттого, что запомнил, а не оттого, что уступил, и лицо у него сделалось как у писаря, поставившего галочку в графе, о существовании которой посторонним знать не полагается.

— Инструкция, — сказал он наконец. — Хорошо.

Дым показался на реке раньше, чем молчание сделалось окончательно неудобным. Сначала тонкая полоса над водой, потом гуще, и наконец из-за поворота выполз «Володарский».

Пароход шёл медленно и тяжело, оседая на левый борт. Красили его наспех и с экономией: под свежим суриком проступали буквы старого названия — «Великая княжна Ольга». Подновлять не стали. На букве «ж» краска сошла начисто, и белое светилось насквозь.

Гудок вышел длинный и низкий, и настил под ногами отозвался дрожью.

Слепцов подобрался раньше, чем успел об этом подумать. Плечи развернулись, подбородок ушёл вверх, и руки легли по швам сами. Тело помнило переднюю на Дворянской лучше головы и разрешения не спрашивало.

Толпа пришла в движение. Торговки поправили подолы, мешочники подобрались, а артель погасила папиросы и выстроилась у трапа. Мальчишки закричали.

— Дрова я туда подкину, — сказал Потехин, глядя на реку. — Свои, сухие. Две сажени с осени — это не дрова, это труха.

Слепцов кивнул. Особняк оставался за инструкцией, дом за должностью, а тепло в доме с этой минуты становилось потехинским, и счёт в таких делах предъявляют позже.

Пароход подошёл к пристани, стукнулся о брёвна и замер. Трап опустили.

Дальше всё пошло быстро. Первыми повалили пассажиры третьего класса, с мешками, с корзинами и с детьми на руках, и толпа приняла их, перемешалась с ними и загудела в полную силу. Кого-то обнимали, кого-то не встретил никто, кто-то спрашивал о чём-то местных.

Сошли двое в кожанках, сошёл поп без креста, сошла артель плотников с пилами через плечо. Мешочники искали своих, торговки наконец занялись делом, и пироги разбирали, не спрашивая, с чем. Пахло горячим луком и мокрой холстиной.

Толпа посмотрела всех и не нашла ничего нового.

Через четверть часа она стала расходиться, стекая по взвозу вверх, как вода уходит в щели. Грузчики Фомы Рябого таскали ящики. Милиционер по прозвищу Гнутый проверял документы у слепого гармониста, единственного человека на пристани, чьи бумаги можно было проверить без последствий. Ещё через десять минут на дебаркадере остались мокрые доски, запах мазута и двое у перил.

У трапа стояли двое рабочих и ждали, не берясь за концы. Разгрузку закончили давно, держать сходни было уже не для кого, но никто их не убирал, и никто не спрашивал почему.

Она сошла тогда, когда смотреть стало некому.

Слепцов отметил это первым и отметил именно так: не последней сошла, а когда никого не осталось. Разница была небольшая, но она была.

Пальто он рассмотрел следом. Английский драп, тяжёлый и тёмный, не по апрелю и не по губернии. Такие пальто он подавал и принимал в той же передней восемь лет и различал их на глаз быстрее, чем сводки по уездам. Из-под пальто выглядывало тёмное платье без украшений. В одной руке несессер из крокодиловой кожи, в другой дорожный чемодан, не новый, но добротный.

Чемодан был один.

Перчатки не поддавались определению. Не кожа и не шерсть, а нечто плотнее того и другого, с ровным блеском хорошего воска. Ни складки, ни следа от сгиба на пальцах. Слепцов знал, во что превращается перчатка за одну дорогу от Москвы. Эти выглядели так, словно их ни разу не снимали.

Женщина остановилась на мокрых досках и коротко вдохнула, пробуя воздух на вкус, как пробуют воду перед тем, как пить. Потом повернула голову и оглядела опустевший дебаркадер: сваи, бочку, ящик и спину уходящего гармониста. Считала она недолго и, судя по лицу, сосчитала.

Только когда каблуки её тронули доски, рабочие взялись за концы и потащили сходни к берегу, скрипя сапогами по дереву.

Потехин шагнул вперёд. Сапоги грохнули по пустому настилу громче, чем ему хотелось, и он на мгновение сбился, а потом решил, что вышло удачно.

— Семён Игнатьевич Потехин, — сказал он, выпрямляясь. — Начальник губотдела ГПУ. Рад приветствовать вас в нашей губернии.

Он протянул руку. Она пожала её, не снимая перчатки, ровно столько, сколько требовал обычай.

— Августина Карловна Гильбих.

Голос звучал ровно, без подъёмов и спадов, как читают инструкцию к станку.

Слепцов подошёл следом. Выдвигаться вперёд ему не понадобилось, он и так стоял прямо.

— Николай Афанасьевич Слепцов. Заведующий орготделом губкома. До вашего приезда исполнял обязанности ответственного секретаря.

Руки он не подал. Стоял и смотрел.

— Мандат, — сказала она.

Не «Вот мой мандат» и не «Если желаете». Одно слово, и оно уже было ответом на вопрос, который он ещё не задал.

Она открыла несессер одним движением, без суеты, и достала сложенный лист.

Слепцов взял бумагу и прочёл её дважды. Сначала быстро, потом медленно, по слову. Затем поднял к свету: низкое апрельское небо давало его ровно столько, чтобы разглядеть водяные знаки. Печать. Подпись. Должность: ответственный секретарь губернского комитета партии, та самая, обязанности по которой до вчерашнего дня исполнял он сам.

Читал он не из подозрения. Так его приучили: читать всё, что подписано сверху; выучившийся по официальным бумагам знает им цену лучше того, кто их пишет. Каждая строка должна была сходиться. Она сошлась.

— Всё в порядке, — сказал он, возвращая лист. — Назначение утверждено, подпись секретаря ЦК, ссылка на решение от двенадцатого апреля.

Он достал из папки журнал прибытия ответственных работников, тонкую книжечку в картонном переплёте, открыл на свежей странице и расписался одним движением пера. Формальность эту не читал никто, но соблюдали все.

Потехин стоял сбоку, заложив руки за спину, и смотрел не на документ, а на чемодан. Люди с постоянным назначением едут с багажом, а не с ручной кладью, и начальник губотдела знал это по своей части лучше всего: один чемодан означает командировку или бегство. Ни то, ни другое к должности ответственного секретаря не лепилось.

Потом взгляд его переменился.

Перемена вышла без рывка. Ни удивления, ни узнавания: просто взгляд начальника ГПУ перестал быть служебным. Он смотрел на лицо женщины, симметричное и прохладное, с серо-стальными глазами, которые ничего не выражали.

Он смотрел на неё так, как смотрят на еду, когда давно не ели.

Она это заметила и не сочла событием. Закрыла несессер, поправила перчатку на левой руке коротким движением и перевела взгляд с одного встречающего на другого.

— Машина ждёт?

— Пролётка, — ответил Слепцов. — Автомобилей в губернии два, оба в ремонте с прошлой осени. Запасных частей нет, есть переписка о запасных частях.

— Пролётка, — повторила она без интонации. — Хорошо.

Слепцов посмотрел на Потехина и увидел, что тот всё ещё держит руку на весу, ту самую, которую подавал минуту назад и которую ему уже отдали обратно.

На дебаркадере сделалось тихо. Дождь стучал по доскам. Слепой гармонист, отпущенный милицией за неимением состава, брёл вверх по взвозу и на ходу растягивал мехи, набирая ту же самую мелодию, что играл с восьми утра.

Когда они поравнялись с ним, гармонь смолкла.

Слепой остановился. Постоял, повернул голову не на шаги — шаги шли с другой стороны, и держал её так, пока звук каблуков не ушёл далеко вперёд. Потом сложил гармонь и пошёл, уже не играя.

Слепцов оглянулся на него один раз и решил, что человек просто устал.

Лошадь, запряжённая в пролётку, была старая, рыжая, с провалившейся спиной, и от мокрой шерсти шёл кислый тёплый дух. Кучер Севастьян слез с козел, поклонился с церемонностью, которой его никто не учил и от которой он не отказался при новой власти, и открыл дверцу.

Августина Карловна поставила чемодан и села спиной к лошади, на откидное место.

Слепцов задержался на полшага. По всем правилам, каким его учили в доме на Дворянской и какие пережили тот дом, место по ходу принадлежало ей одной, и сесть напротив означало сесть выше. Он посмотрел на неё, ожидая, что она поправится или скажет что-нибудь необязательное про то, что ей всё равно.

Она не сказала. Она сидела и смотрела на них двоих сразу, и Слепцов понял, что это и было выбрано.

Потехин сел первым и занял места столько, что Слепцову пришлось держаться за поручень, чтобы не съезжать на поворотах. Место начальник губернского ГПУ занял по устройству своему, а не по умыслу, и это было хуже умысла.

Севастьян щёлкнул вожжами. Лошадь не пошла.

Он щёлкнул ещё раз, потом тронул кнутом. Лошадь переступила боком, мотнула головой и попятилась на полшага, и в глазу у неё стояло то мутное белое, какое бывает у скотины перед грозой.

— Балует, — сказал Севастьян не оборачиваясь. — К погоде.

Он слез, взял её под уздцы, провёл десяток шагов рукой, и только тогда она пошла ровно и покорно, как ходила двадцать лет по одним и тем же улицам.

Дождь остался позади, на реке, а над городом висела только сырость, и она оседала на лице холодной плёнкой.

Августина смотрела на город. Не с восхищением и не с недоумением, а так, как смотрят на принятое хозяйство: что работает, что стоит, чего не хватает.

Элеватор у реки стоял с облупившейся штукатуркой, труба дымила слабо. Собор поднимался над площадью с ободранными куполами: медные листы сняли в двадцать втором, ворота заколотили досками, и на одной из них углем была выведена женская грудь, крупно и без затей. Рисунок держался дольше медных листов.