Алексей Небоходов – Соннер (страница 9)

Цепочка выстраивалась безжалостно: двое из трёх школьных друзей мертвы. Юрка — владелец кодов. Олег — совладелец компании. Остался тот, кто помог одному получить наследство другого, и деньги, полученные от Олега, уже лежали на его счету, связывая Леонида с мёртвым заказчиком крепче любого контракта. Кто-то методично убирал всех, кто прикасался к офшорным счетам, и логика этой чистки была проста и страшна, как расписание поезда, который идёт по ветке и не пропускает ни одной станции.

А то, что анализу не поддавалось, — молчало. Олег был последним живым свидетелем их общей юности, когда они втроём сидели за одной партой и влюблялись в одну девочку. Теперь эти воспоминания не разделял больше никто. Леонид остался один с прошлым, которое больше некому было подтвердить.

Соннер открыл глаза и посмотрел на улицу за окном. Нужно было думать и планировать. Искать того, кто превратил школьную дружбу в перечень жертв. Но сначала — вернуться к столу, допить остывшую бурду из автомата, написать статью про детские площадки. Поддерживать видимость нормальной жизни, пока нормальная жизнь ещё существовала. За спиной продолжался редакционный день, и Леонид вернулся в него, как возвращаются в тёплый дом с холодной улицы, зная, что тепло временное.

Новодевичье кладбище в октябре выглядело как декорация к фильму о правильной смерти: чёрные костюмы на фоне жёлтых листьев, белые цветы на свежей земле и гравийные дорожки, по которым медленно шли люди с торжественными лицами. Всё было на своих местах, как в каталоге ритуальных услуг премиум-класса, где даже горе имеет артикул и цену.

Леонид стоял в четвёртом ряду среди незнакомых лиц. Глаза работали на автомате — считали выходы, запоминали лица и оценивали угрозы. А перед внутренним взором стоял вчерашний Олег: крепкое, сухое рукопожатие, голос из телефона: «Только не опаздывай».

Партнёры по бизнесу в кашемировых пальто, чиновники с казёнными выражениями соболезнования и несколько журналистов с блокнотами, которые держались чуть в стороне, как держатся люди, пришедшие не горевать, а работать. Леонид их понимал. Он пришёл сюда с той же целью — только его работа была сложнее.

Гроб опустили в землю, и красное дерево с золотой фурнитурой приняло на себя первые комья октябрьской земли. Глухой стук, от которого что-то сжалось внутри, хотя Леонид слышал этот звук не впервые. Последний звук в жизни человека — не музыка и не слова, а удары земли о дерево. Окончательные, как банковский перевод, который нельзя отменить.

Священник говорил о бессмертной душе, о светлой памяти, о том, что смерть — не конец, а переход в другой мир. Стандартный набор утешений, который звучал одинаково на всех похоронах, независимо от того, сколько стоил гроб и сколько «стоил» покойник. Леонид слушал вполуха, продолжая изучать лица.

Её он заметил раньше, чем она заметила его.

Невысокая, тонкая, тёмные волосы убраны в строгий пучок. Чёрное платье без украшений — не дешёвое, но без претензии на роскошь, из тех, что выбирают женщины с безошибочным вкусом и ограниченным интересом к тому, что о них подумают. Скулы — резкие, острые, подбородок — упрямый, такие не опускаются ни на похоронах, ни на переговорах.

Марина стояла в третьем ряду, сцепив руки перед собой, и смотрела не по сторонам, не на священника, а прямо на гроб. Бледное лицо спокойное, без слёз, без театральной скорби, сосредоточенное, как у хирурга над раскрытой грудной клеткой.

Двадцать лет, не больше. Но каждое движение выдавало не возраст, а привычку к власти. Когда кто-то из мужчин в кашемире наклонялся к ней, она кивала коротко, без улыбки, без ответного внимания. Говорила — слушали. Молчала — не приставали.

Леонид знал о ней по обмолвкам Олега. Тот иногда упоминал «свою Марину» с тем уважением, с которым говорят о хороших инструментах, не подозревая, что инструмент давно научился пользоваться хозяином. Помощница, правая рука и наследница. Разбирается в финансах лучше дипломированных экономистов. Но видел Каруселин её впервые, и то, что он видел, не вписывалось ни в одну из заготовленных категорий.

Поминки проходили в ресторане на Остоженке, где Олег любил проводить деловые обеды. Частный зал, приглушённый свет, официанты, которые появлялись и исчезали бесшумно. Люди с тарелками разговаривали тихими голосами — не о покойном, а о контрактах и перераспределении полномочий. Деловая жизнь не останавливается из-за чьей-то смерти, она перестраивается, как ручей обтекает камень, и ручью совершенно безразлично, тот самый камень или другой.

Леонид стоял у окна с бокалом воды и слушал обрывки разговоров. Акции, доли, совет директоров. На могиле Олега ещё не завяли цветы, а его империя уже делилась на части, как пирог на поминках.

— Нам нужно встретиться. Поговорить.

Голос прозвучал почти рядом, и Леонид обернулся. Марина подошла бесшумно, как официанты в этом ресторане. Вблизи она выглядела ещё моложе, чем казалась на кладбище. Но взгляд оставался жёстким, а глаза — взрослыми. Серые, спокойные, они выдавали человека, привыкшего получать своё и не тратить время на объяснения.

— О чём поговорить? — спросил Леонид.

— О том, что вы делали в офисе Олега в три часа ночи за два дня до его смерти. О том, откуда у него взялись коды доступа к счетам, которые он искал полтора года. И о том, почему вас интересуют мёртвые сны.

Каждая фраза ложилась точно, как пуля в мишень. Спина выпрямилась сама — так с ним бывало при встрече с теми, кто знает больше, чем полагается.

— Не здесь, — добавила Марина, скользнув взглядом по залу. — Завтра, семь вечера, «Кафе Пушкинъ» на Тверском бульваре. Столик на имя Лобаревой.

Ответа она не ждала. Развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь, — она знала, что предложение отклонено не будет. У двери обернулась. Посмотрела на Леонида — не на человека, а на задачу, которую собиралась решить.

Каруселин остался у окна. Вокруг продолжались поминки: тихие голоса, звон посуды и запах еды, которую почти никто не ел. Олег лежал на Новодевичьем, а созданный им мир продолжал вращаться, только теперь в нём появилась двадцатилетняя ось, вокруг которой всё перестраивалось.

Соннер допил воду, поставил бокал на подоконник и пошёл к выходу. Завтра в семь он будет сидеть в «Кафе Пушкинъ» и слушать предложение девочки, которая командует мужчинами вдвое старше себя, не повышая голоса. А потом решит, стоит ли ей объяснять, что в мире, где можно умереть во сне, контроль — понятие такое же относительное, как возраст на её лице.

Глава 5. Двойной ключ

Ресторан «Кафе Пушкинъ» отличался тишиной — не отсутствием звука, а его тщательной расстановкой, словно невидимый дирижёр научил каждое звяканье вилки и каждый шёпот знать своё место. Столики стояли на таком расстоянии друг от друга, что чужие разговоры доходили разве что обрывками, приглушённые толстыми коврами и высокими потолками. Белые скатерти лежали без единой складки, серебро приборов поблёскивало в свете свечей, и дорогой полумрак делал своё дело — в таком освещении все лица выглядят моложе, а все проблемы кажутся решаемыми за достаточную сумму.

Леонид прошёл мимо метрдотеля, который кивнул так, словно ожидал именно его, и направился к угловому столику.

Марина сидела спиной к стене. Удобная позиция — весь зал как на ладони, со спины никто не подойдёт — Леонид сам выбирал такие места. Строгий чёрный жакет поверх белой блузки, тёмные волосы убраны в низкий пучок, никаких украшений, кроме тонких часов на запястье. Деловой образ, хотя Олега похоронили три дня назад, и можно было бы ожидать траура. Перед ней стоял бокал красного вина, к которому она не притронулась.

Двадцатилетняя наследница крупнейшей IT-компании держала бокал двумя пальцами за ножку и медленно крутила — не нервно, просто привычка занимать руки, пока голова работает. Движения точные, экономные — профессионал в Леониде привычно зафиксировал детали и убрал в сторону. А человек в нём заметил другое — как свет от свечи падал на скулу, рисуя резкую тень, и как двадцать лет на этом лице сочетались с взглядом, выглядящим ровно на сорок.

Соннер сел напротив. Марина не подняла глаз от вина, пока он устраивался в кресле, — выждала ровно столько, чтобы он это заметил.

— Соболезную, — сказал Леонид, расправляя салфетку на коленях. Ткань оказалась тяжёлой, льняной — из тех, что достают через знакомых.

— Спасибо, — Марина подняла взгляд. Серые глаза, спокойные, без следов недавних слёз. Если она и горевала, то где-то в другом месте и в другое время. — Олег много о вас рассказывал.

— Надеюсь, хорошее.

— Разное, — на губах промелькнула лёгкая улыбка, не доходящая до глаз. — Он говорил, что вы соннер.

Леонид замер. Челюсти чуть сжались, бледные внимательные глаза стали острее — реакция на внезапно изменившиеся правила. Официант возник рядом со столиком, но Леонид жестом отправил его прочь, не отрывая взгляда от собеседницы.

— Олег вам рассказал?

— Олег доверял мне абсолютно. Это было взаимно.

Слова прозвучали просто, без нажима, как данность. Но Леонид почувствовал, как внутри поднялась злость — не на неё, на себя. За семнадцать лет работы он научился хранить тайны, как хранят гранаты с выдернутой чекой: крепко, неподвижно, понимая, что расслабленные пальцы означают конец. А тут оказалось, что его главный секрет давно перестал быть секретом, просто никто не счёл нужным предупредить.