Алексей Небоходов – Соннер (страница 8)
Женщина продолжала ругаться с кем-то в мессенджере. Подросток лениво стрелял в пикселированных мертвецов. Вагон качался на стыках рельсов с тем же ровным гулом, с каким качался всегда. Ничего не происходило, и это было правильно.
— Следующая станция — «ВДНХ», — раздалось из динамика.
Выходить было рано, но Леонид поднялся и протиснулся к дверям. Нужно было увидеть. Убедиться, что постамент на месте, что октябрьское солнце отражается в нержавеющей стали легендарной скульптуры, а не среднего пальца покойного друга.
Площадь перед ВДНХ выглядела, как всегда: туристы с фотоаппаратами, торговцы с сувенирами и бабушки с семечками. На постаменте возвышались знакомые фигуры — мужчина и женщина с серпом и молотом, устремлённые в светлое будущее, которое так и не наступило, но хотя бы не показывало неприличные жесты.
Леонид постоял минуту, глядя на скульптуру. Ветер подхватил с аллеи обрывок газеты и забросил на постамент. Клубничный запах на губах Леонид объяснять не собирался.
Соннер развернулся и пошёл обратно к метро. Пора заниматься делами.
«Турандот» встретил тем, чем встречал всегда: позолотой, которая не стесняется быть позолотой, росписью на потолке в три яруса и люстрами размером с малолитражку. Место знало, что оно — декорация, и не притворялось иным с достоинством оперного театра, в котором актёры давно разошлись, а занавес так и не опустили. Официанты двигались неслышно — такой шаг ставят годами. Пахло белыми розами из напольных ваз, свежим кофе и чем-то неуловимым — смесью дорогих пальто и сдержанных амбиций — здесь обсуждали деньги голосами, предназначенными для обсуждения искусства.
Олег уже сидел за столиком у окна, листая что-то в планшете. Сорок лет шли ему так, как идут мужчинам, привыкшим перестраивать пространство под себя: крупное телосложение подчёркивал костюм, сшитый скорее для авторитета, чем для моды, ранняя седина добавляла солидности, а швейцарские часы на запястье стоили больше, чем большинство людей в этом зале зарабатывали за год, хотя зал был не из дешёвых. Но когда старый друг поднял голову, в глазах мелькнула тень, знакомая Леониду ещё по школьным коридорам, — хотя тогда за ней не стоял их общий утонувший друг.
— Лёня! — Олег встал, протянул руку. Рукопожатие крепкое, сухое, как заключительная речь на совете директоров. — Садись, заказывай. Кофе? Тут отличный эспрессо делают.
— Кофе, — согласился Леонид, устраиваясь напротив.
Официант материализовался у стола, словно ждал этих слов за ближайшей колонной. Олег заказал два эспрессо и круассаны, хотя есть явно не собирался, нервная привычка, оставшаяся с тех времён, когда они втроём сидели в школьной столовой и он всегда брал больше, чем мог осилить. Юрка тогда таскал у него булочки, не спрашивая. Теперь Юрка лежал на Ваганьковском кладбище, а булочки заказывались по инерции, как будто третий стул за столом не был пуст.
— Ну что? — спросил Олег, едва официант отошёл. Пальцы сжали край планшета, быстрые и решительные — даже его неподвижность всегда казалась осознанным выбором. — Получилось войти?
Леонид достал блокнот и раскрыл на нужной странице. Цифры и названия банков выстраивались ровными строчками, результат ночной работы в мире, где информация стоила одну ночь с мёртвой девочкой в каменном гробу.
— BankSwiss, основной счёт, — начал соннер, читая без выражения, как диктор читает сводку погоды, перечисляя температуру воздуха в городах, до которых никому нет дела. — Номер четыре-семь-девять-один-два-восемь-ноль-три. Дополнительный код доступа — «Лена-десять-А». Резервный счёт в Liechtensteiner Landesbank...
При слове «Лена» Олег поднял глаза. На долю секунды. Потом опустил и продолжил записывать.
Школьный друг писал в маленький блокнот с логотипом компании, мелким протокольным почерком. Не в телефон, бумагу сложнее подслушать. Когда Леонид закончил, Олег поставил точку, закрыл блокнот и несколько секунд смотрел на обложку, не открывая. Там, под картоном, лежали цифры, которые мёртвая девочка простонала в саркофаге посреди порнографической Москвы, но об этом Олегу знать не следовало, и Леонид промолчал.
— С тех пор, как Юрки не стало... — сказал Олег, не поднимая глаз. — А ты за одну ночь...
Фраза повисла, незаконченная. В ней смешались благодарность и зависть, и ещё кое-что, о чём ни один из них не стал бы говорить вслух: тень Юрки Шустровикова, превратившего всю Москву в выставку достижений похабного хозяйства, а одно-единственное место — в мавзолей для школьной любви.
Переводы Олег делал прямо за столом, не торгуясь, не обсуждая сумму. Пальцы летали по экрану телефона, авторизации проходили одна за другой. Через десять минут на счету Леонида появилась сумма с пятью нулями — гонорар за работу, которую невозможно было описать ни в одной налоговой декларации мира.
— Спасибо, Лёнь, — сказал Олег, убирая телефон во внутренний карман. — Ты буквально спас компанию. Полторы тысячи человек не останутся без работы.
— Обычное дело, — ответил Леонид.
— Для тебя — обычное. Для меня — чудо, — Олег допил эспрессо одним глотком и поднялся, застёгивая пиджак — для него расстояние между столом и дверью уже было частью следующего совещания. — Извини, мне действительно нужно бежать. Совет директоров через час, а ещё к юристам заехать.
Уходил он быстрым энергичным шагом, и пространство ресторана перестраивалось вокруг него, как перестраивалось всегда, раздвигая официантов и стулья. Уже в дверях обернулся, махнул рукой и исчез в потоке людей на Проспекте Мира.
За столиком с остывшим кофе и закрытым блокнотом Каруселин остался один. Деньги пришли, информация передана, контракт выполнен. На скатерти остался мокрый кружок от Олеговой чашки.
Только вот под чистотой контракта лежало кое-что, чего в отчёт не впишешь. Голос Лены в саркофаге, когда цифры смешивались со стонами. Запах клубничного шампуня под запахом гранита. И вопрос, на который не существовало ответа: что именно он получил в мавзолее — правду о чувствах мёртвой девочки или проекцию собственных желаний, упакованную в чужой сон?
Разницы между этими вариантами Леонид не знал. Круассан на блюдце — Олегов — остывал нетронутым.
Соннер допил кофе, оставил чаевые и вышел на Проспект Мира, где Москва продолжала жить так, словно никаких мавзолеев с чужим именем не существовало.
Редакция The Moscow Post встретила следующий день привычным гулом голосов, стуком клавиатур ноутбуков и запахом кофе из автомата — горького, мутного, того цвета и консистенции, которые больше напоминали промышленный растворитель, чем напиток. Но жидкость была горячей, бесплатной и содержала кофеин, что делало её основой журналистского существования, примерно, как кислород, только хуже на вкус.
Утренняя летучка прошла в обычном режиме: главред зачитал план номера, раздал задания, отчитал кого-то за просроченный материал. Леонид получил своё — интервью с районным чиновником об установке детских площадок. Скучная работа для поддержания легенды, но легенда требовала усилий, как требует усилий любая ложь, которую повторяешь семнадцать лет.
За своим столом в углу отдела, подальше от общего шума, соннер включил компьютер и открыл ленту новостей. Обычный поток: политика, экономика, происшествия, спорт. Между рекламой страхования жизни и заметкой о футбольном матче — короткая строчка, которую он едва не пропустил.
«Известный IT-предприниматель Олег Кружицкий скончался во сне. По предварительным данным, причина смерти — остановка сердца. Покойному было 40 лет».
Леонид прочитал. Потом ещё раз. Потом ещё. Слова не менялись, смысл не исчезал, новость не превращалась в опечатку или розыгрыш. Олег Кружицкий, вчера переводивший миллионы в «Турандоте», махнувший рукой в дверях, крупный и живой, — был мёртв. Умер во сне. Сорок лет, остановка сердца.
Пальцы медленно разжались, отпуская компьютерную мышь. Вокруг продолжалась редакционная жизнь: кто-то смеялся над анекдотом, кто-то спорил с источником по телефону, кто-то печатал статью, от которой зависело спасение мира, если миром считать тираж четверговой полосы. Никто не заметил, что сидящий в углу отдела человек только что остался последним из тройки школьных друзей.
Леонид встал из-за стола осторожно, как встают после контузии, проверяя, держат ли ноги. Дошёл до окна в конце коридора, где было тише. Сел на подоконник, прижался спиной к стеклу и закрыл глаза.
За стеклом шумела Москва: машины, голоса и стройка на соседнем участке, где рабочие с утра до вечера что-то сверлили и забивали. Стекло было холодным, Леонид чувствовал его лопатками сквозь рубашку.
Голова включилась раньше, чем отпустило горло. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь, пока отпустит, начал считать.
«Умер во сне» — для врачей это загадка. Для соннера — исполненный приговор. Кто-то вошёл в сон Олега и убил его там, а сердце не выдержало разрыва между мирами. В медицинской карте это будет называться внезапной сердечной недостаточностью. В реальности — убийство, которое не оставляет улик, потому что орудие убийства существует только в пространстве, куда следователи не заглядывают.
Юрка утонул на Канарских островах полгода назад. Официально — несчастный случай. Тело нашли через двое суток, вскрытие показало попадание воды в лёгкие. Олег умер на следующую ночь после получения банковских кодов. Кодов, которые Леонид достал из сна мёртвого Юрки.