Алексей Небоходов – Соннер (страница 7)

Лена потянула платье через голову одним привычным жестом, как снимают то, что уже давно решили снять. Под ним оказалась только она сама — грудь небольшая, с бледно-розовыми сосками, сжавшимися от холода в тугие точки. Профессионал попытался напомнить, что это проекция, не больше, и был послан так далеко, что обратная дорога заняла бы несколько световых лет.

Лена приподнялась, стянула трусики, не торопясь, не отводя взгляда, потом перевернулась и устроилась верхом на Леониде спокойно, как будто гранитный саркофаг был самым естественным местом в мире для того, чем они собирались заняться. Впрочем, после всего, что творилось наверху, мавзолей был, пожалуй, самым целомудренным местом во всей Юркиной Москве.

Холод гранита обжигал спину, но тепло её тела сверху создавало контраст — как лежать на льду под солнцем. Каждый звук — шорох, дыхание и тихий смех — отражался от стен, и даже шёпот звучал как объявление на вокзале.

— Тише, — прошептала она, прижимаясь губами к его уху. — А то весь мавзолей разбудишь. Хотя кого тут будить? Один Юрка, и тот утонул.

Лена двигалась уверенно, требовательно, и была тёплой, безобразно, немыслимо тёплой в каменном холоде. Леонид, который входил в этот мавзолей за банковскими реквизитами, обнаружил, что в данную минуту реквизиты его интересуют примерно так же, как погода на Марсе.

В момент, когда всё должно было закончиться, Лена запрокинула голову, застонав, и стон этот нёс в себе номера счетов.

— Двадцать... семь... ааах... BankSwiss... — цифры вперемешку с криками удовольствия, банки и пароли в потоке сознания. — Номер... ох, Лёнька... четыре-семь-девять... счёт основной... дополнительный код...

Информация приходила через оргазм мёртвой девушки в саркофаге посреди пустой Москвы с факом вместо «Рабочего и колхозницы». Цифры, банки и реквизиты — в одном пакете с учащённым дыханием, поцелуями и запахом клубничного шампуня. Юрка и после смерти устроил из всего распродажу.

Это было так по-Юркиному, что Леонид, не отдышавшись, хохотнул, а за ним и Лена тоже. Так они и лежали на холодном граните и смеялись, потому что это был единственный адекватный ответ на всё происходящее.

Потолок с лепниной и знакомой трещинкой в правом углу материализовался над головой без предупреждения, как фокус уличного мага: раз — и кролик в шляпе, раз — и ты дома. Чистые пруды, сталинский дом, бабушкина квартира. Леонид лежал на спине в собственной постели, весь в поту, простыня под ним была влажной и холодной, как после болезни.

Во рту стоял привкус железа и камня, послевкусие чужого сна, который цеплялся за нёбо и зубы, не желая отпускать. К нему примешивалось что-то ещё, совсем слабо, на границе воображения: клубничный шампунь. Или показалось.

За окном шумела Москва. Машины на Чистопрудном бульваре, чьи-то голоса во дворе и звук трамвая. Звуки живого города, где люди ехали на работу, покупали хлеб и ругались с соседями — обычные дела людей, не лежащих в гранитных саркофагах с мёртвыми одноклассницами.

Леонид рывком сел в постели. Номера счетов, которые Лена простонала ему в момент оргазма, уже начинали расплываться в памяти, как любой сон через пять минут после пробуждения.

Соннер потянулся к тумбочке, схватил блокнот и карандаш, простой графитовый, который не подведёт. Рука дрожала, пальцы не слушались, но он писал, царапая бумагу грифелем. «BankSwiss, 27, основной счёт 479...» Миллиарды долларов, замороженные на офшорных счетах, ключи от которых умерли вместе с Юркой. Теперь ключи лежали в школьном блокноте на бабушкиной тумбочке, записанные дрожащей рукой после самого невероятного сеанса в истории корпоративного шпионажа.

Закончив, откинулся на подушку. Информация записана, контракт выполнен. Только вот руки всё ещё помнили тепло её кожи, а на губах стоял привкус клубники, которого быть не могло. Но он был.

Леонид стоял под душем, выкрутив кран до упора, и думал о том, что именно полагается чувствовать после секса с девочкой, умершей двадцать лет назад, в каменном гробу, ради банковских реквизитов. Слово «сложные чувства» тут не годилось. «Сложные чувства» были рассчитаны на ситуации попроще — типа позвонить бывшей после третьего бокала вина. Здесь требовался совершенно новый термин, и Леонид подозревал, что его ещё не придумали.

Но тело помнило другое. Её смех, её руки на его груди и момент, когда профессиональная отстранённость сломалась и он забыл, кто он, где и зачем, а помнил только, что ему семнадцать и что от неё пахнет клубникой.

Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что могло быть потом, а могло и не быть.

Кухня встретила привычным уютом. Клеёнка с ромашками на столе, синий кофейник с отбитым носиком и магнитики на холодильнике. Леонид насыпал кофе в щербатую кружку с надписью «Лучший внук», залил кипятком. Растворимый, без соли. С солью варила Василиса в медной джезве: медленно нагревала двадцать минут, потом поднявшаяся пена, щепотка соли — и получалось так, что хотелось жить вечно. У Леонида каждый раз выходила такая дрянь, что хотелось не жить, а извиняться.

На столе рядом лежал блокнот. Школьный, в клетку, с пожелтевшими страницами. На открытой странице — номера счетов на миллиарды долларов, которые мёртвая девушка простонала ему в каменном гробу. Если бы эта сцена попала в учебник по банковской безопасности, параграф назывался бы «Нетрадиционные методы получения финансовой информации» и был бы засекречен навечно.

Соннер сделал глоток кофе. Утренний кофе нормального мужика, не занимающегося любовью с призраками в мавзолеях. По крайней мере, не каждый день. Через час нужно будет позвонить Олегу, передать информацию. Деловой разговор двух школьных друзей о банковских реквизитах, полученных в результате некрофилии в сновидческом пространстве. Обычный понедельник из жизни профессионального соннера.

Кофе остывал в кружке, но Леонид не допивал. Сидел, упираясь локтями в клеёнку с ромашками, и смотрел за окно, где новый день вступал в свои права в Москве, которой не было никакого дела до мужика на этой кухне, пьющего растворимый кофе и пытающегося понять, почему самое живое, что с ним произошло за двадцать лет, случилось в гробу.

Глава 4. Олег

Номер Олега Леонид набрал в половине десятого, когда кофе в чашке с надписью «Лучший внук» остыл окончательно, а цифры в блокноте перестали казаться шифром мертвеца и превратились в результаты обычной работы. Однако на губах ещё держался привкус клубничного шампуня, которого не могло быть, но он был, и Леонид старательно избегал об этом думать.

Гудки — два, три — потом знакомый голос, хрипловатый от утренних сигарет:

— Лёня? Ну как, что-то есть?

— Есть. Встретимся?

— Конечно. «Турандот», час дня, столик на имя Кружицкого. Только не опаздывай, у меня совет директоров в три.

Олег положил трубку так быстро, словно речь шла не о миллиардах, а о встрече одноклассников в выходные. Привычная деловитость — он всегда получал нужное без церемоний. Леонид помнил эту его интонацию с девятого класса — тогда она касалась контрольных по алгебре, теперь — офшорных счетов, а разницы в тоне не было никакой.

Соннер захлопнул блокнот, сунул во внутренний карман куртки и вышел в утреннюю Москву.

Чистопрудный бульвар жил обычной жизнью октябрьского утра. Пенсионеры с авоськами направлялись к магазинам, молодые матери катили коляски по асфальтовым дорожкам, и где-то в глубине двора дворник сгребал рыжие листья. Воздух пах прелой листвой, первым морозцем и выхлопами — в Москве без них не обходится ни один сезон.

На спуске к «Тургеневской» знакомое давление подземного воздуха обняло плечи, тёплое и тяжёлое, насыщенное запахами тысяч людей, прошедших через эти тоннели. Резина эскалаторных поручней, нагретый металл и тот густой подземный дух, намешанный из пота, тёплого бетона и мелкой пыли.

Поезд пришёл через три минуты. Леонид занял место напротив двери, потому что так удобнее наблюдать за вагоном, не привлекая внимания.

«Сухаревская», «Проспект Мира», «Рижская» — станции сменялись за окном привычной чередой, двери раздвигались, впуская новых пассажиров и выдыхая на платформу старых. Леонид смотрел, не видя. Перед глазами стояли не лица попутчиков, а мраморные стены мавзолея и четыре красные буквы на чёрном камне.

— Следующая станция — «Алексеевская», — объявил женский голос из динамика, и механический тембр до последней интонации совпал с тем, что звучал в затопленном вагоне Юркиного сна.

Леонид напрягся.

Напротив сидела грузная женщина лет сорока пяти, с тремя пакетами из «Перекрёстка» на коленях. Те же пакеты, та же поза и те же широкие красные руки. Только теперь она хмурилась в телефон, бормоча что-то себе под нос, живая, раздражённая, обыкновенная, ругающаяся с кем-то в мессенджере с выражением лица, которое обычно предшествует удалению контакта.

Рядом подросток в массивных чёрных наушниках — тощий мальчишка, который несколько часов назад паниковал в тоннеле из Юркиного сновидения вместе с остальными. Здесь он жевал жвачку и кивал в такт неслышной музыке. На коленях у него лежал смартфон с игрой — что-то про зомби и автоматы, судя по яркому экрану. Мёртвые пиксели вместо мёртвой воды.

Леонид смотрел на них дольше, чем полагается смотреть на незнакомцев в общественном транспорте. Он искал в их лицах след затопленного вагона — тень за обыденными жестами, хоть что-нибудь, что доказало бы: они там были.