Алексей Небоходов – Соннер (страница 6)

Леонид наклонился над саркофагом. На самом краю обоняния проступал клубничный шампунь за двадцать шесть рублей, и этот запах бил точнее любого пароля.

Соннер поднял крышку — она оказалась невесомой, как музейный камень, изготовленный из картона — и наклонился. Губы у Лены были сухие, неподвижные, с привкусом минеральной пыли. Примерно так же романтично было бы поцеловать надгробную плиту, и если бы у соннеров существовал профсоюз, Леонид точно подал бы жалобу на условия труда.

Соннер начал выпрямляться и почувствовал, как чьи-то пальцы сжались на его затылке. Лена держала крепко, не отпуская. Губы, которые мгновение назад были сухими, ожили требовательно, почти сердито, будто наверстывали двадцать лет молчания.

Лена открыла глаза, карие, яркие и живые, и первое, что она сказала, прозвучало так, словно они виделись вчера, а не двадцать лет назад:

— О, Лёнька. Я уже думала, ты никогда не придёшь. Вот ведь правду говорила: в гробу перевернусь, если меня Каруселин поцелует.

Она села в саркофаге без малейшей торжественности, поправив сбившийся фартук, и оглядела зал с откровенной, безнадёжной скукой на лице.

— Сколько тут лежала, — продолжила она, потягиваясь, как кот после долгого сна. — Юрка заходил пару раз, но всё больше стоял и мямлил что-то про вечную память. Скука смертная. А ты хоть поцеловал нормально, не как на похоронах.

Лена сидела на гранитном краю, свесив ноги, как школьница на подоконнике в большую перемену, и саркофаг стоимостью в небольшой египетский некрополь мгновенно превратился в лавочку у подъезда.

— Привет, Лен, — сказал он, засунув руки в карманы куртки. — Как дела?

— Как у покойницы. Лежу, никого не трогаю! — она фыркнула. — А у тебя как? Постарел, кстати. Седина пошла.

Внутренний профессионал отметил, что симулякр обладает наблюдательностью, нехарактерной для конструктов такого типа. Внутренний человек отметил, что про седину можно было и промолчать.

— Время идёт.

— У меня — нет, — она провела ладонью по щеке. — Юрка меня такой запомнил. Вечно восемнадцать, вечно в школьной форме. Могло быть и хуже, мог запомнить в пижаме с зайчиками.

Соннер невольно улыбнулся. Другая бы на её месте как минимум потребовала объяснений, почему она лежит в каменном гробу в подвале, а эта критиковала гардеробный выбор покойника.

— Расскажи про наших мальчиков, — Лена поболтала ногами, и пятки застучали по граниту весёлой дробью, которая в любом другом мавзолее мира считалась бы кощунственным нарушением тишины. — Юрка как?

— Юрка утонул. Полгода назад. У Канарских островов.

— Серьёзно? — Лена склонила голову. — Мужчины — они такие: проще утонуть у Канарских островов, чем позвонить. А Олежка?

— Олег в порядке. Бизнесмен теперь. Компьютеры, софт.

Лена посмотрела на него так, словно он только что сообщил, что земля плоская, а дождь идёт снизу вверх.

— Олежка? Бизнесмен? Это тот, который забывал завязывать шнурки и путал Наполеона с Александром Македонским?

— Он самый. Теперь у него костюмы по три тысячи долларов и секретарша, которая завязывает ему галстук. А может, и шнурки.

— Бедная секретарша, — Лена вытерла слёзы. — А помнишь, как он стоял у доски семь минут молча, когда я закинула ногу на ногу? Весь алгебраический потенциал молодого организма ушёл совсем в другое полушарие.

— Помню.

— А как Юрка мел съел на спор? Помнишь? И неделю ходил белый, как привидение, с расстройством пищеварения?

— И это помню.

Лена болтала легко, непринуждённо, и Леонид поймал себя на том, что забывает, где находится. Мёртвая девочка рассказывала живому мужчине школьные анекдоты в подземном мавзолее посреди города, где Лубянка работала секс-шопом, и это каким-то образом было самым нормальным событием за последние трое суток. За все годы в чужих снах соннер ни разу не получал такого чёткого подтверждения: мёртвые помнят всякую ерунду ровно так же хорошо, как и живые.

Потом разговор затих. Лена смотрела на него внимательно, изучающе.

— Лёнь, — сказала она другим голосом, тише, как говорят вещи, которые уже незачем скрывать, ведь она и так в каменном гробу под Красной площадью. — Из всех троих, и пусть Юрка на меня не обижается, я любила тебя.

Самые важные слова в его жизни ему сказала мёртвая восемнадцатилетняя девочка в школьной форме, сидя на краю гранитного гроба и болтая ногами в чёрных колготках. Если бы Леонид описал эту сцену психотерапевту, тот сам записался бы к своему психотерапевту.

Соннер молчал. Сорокалетний мужик, который за семнадцать лет работы научился отличать правду от проекции и сигнал от шума, стоял столбом, потому что с этим конкретным сигналом его способности не справлялись. Профессионал требовал анализа, человек — повтора. Ни тот ни другой не дождались.

— Но я никогда не показывала, — продолжила Лена, глядя в сторону. — Дура была. Думала, признаюсь — всё развалится. А теперь лежу в гробу и думаю: надо было сказать.

Она смотрела на него с лёгкой насмешкой. Ждала реакции. Но получила напряжённые желваки на скулах и взгляд в сторону — мужчина, который скорее вынесет допрос третьей степени, чем скажет: «И я тебя».

— Ну и молчун! Всё такой же. Двадцать лет прошло, а прогресса — ноль.

Леонид потёр переносицу. Ответ на «Я тебя любила» вряд ли мог звучать как «Мне нужны банковские реквизиты». Переход от одного к другому требовал эмоционального манёвра, к которому не готовил ни один учебник, и уж точно не Василиса с её универсальным «Дальше — сам».

— Лен, я пришёл не просто так. Мне нужна информация. Банковские реквизиты. Офшорные счета компании.

— А, это, — она кивнула так легко, словно Леонид попросил передать соль за обедом. — Знаю. Всё знаю. Юрка мне рассказывал. Только вот незадача. Просто так не дам.

Леонид напрягся. В его практике условия получения информации бывали разными — от «Принеси мне кофе» до «Убей дракона», и один раз кто-то попросил бутерброд с докторской колбасой. Но что-то в Лениной интонации подсказывало, что сейчас условие будет из совершенно другой категории.

— И что же ты хочешь? — соннер скрестил руки на груди, жест, который появлялся перед любыми переговорами — с директором корпорации или мёртвой школьницей на гранитном гробу.

— Прямо сейчас, — сказала Лена, и улыбка у неё стала другой — не детской, взрослой. — Здесь. Ты займёшься со мной любовью. В этом саркофаге.

Леонид моргнул. Из всех вариантов, которые он рассматривал за свою карьеру, этот не входил даже в первую сотню. Впрочем, в первую тысячу тоже.

— Это... — начал он.

— Неправильно? — Лена приподняла бровь с таким выражением, словно предложила сходить в кино, а не совершить нечто, для чего в уголовном кодексе даже нет подходящей статьи. — Ну, тогда вали отсюда, а я буду дальше спать. Разбудил принцессу, а трахнуть не хочешь. Тоже мне прЫнц.

Она демонстративно легла обратно, закрыла глаза и сложила руки на груди в классической позе покойницы. Получилось настолько театрально, что не хватало только свечей и хора плакальщиц.

— Тут жёстко, между прочим, — добавила она, ёрзая плечами по камню. — Мог бы хоть одеяло принести. Или подушку. Или хотя бы газету подстелить.

Профессионал внутри Леонида включился мгновенно. Юркин сон, похабный, торгующийся, весь город снаружи построен на сексе и цинизме, мавзолей не исключение. Василиса когда-то говорила: каждый сон имеет свою валюту, в одних платят страхом, в других — болью, в третьих — и вовсе воспоминаниями. В Юркином сне валютой было желание, и банковские реквизиты стоили одну ночь с Леной в гранитном гробу. Экономика абсурда, доведённая до логического предела. Человек внутри соннера послал профессионала к чёрту вместе с его анализом, потому что Лена Крутова только что предложила ему то, о чём он мечтал двадцать лет назад, и обстоятельства, при всей их клинической безумности, ничего не значили.

— Хорошо, — сказал Леонид.

Лена открыла один глаз, убедилась, что он не шутит, и подвинулась.

— Вот и умница, — сказала она и похлопала по камню рядом с собой. — Ложись, не стой как истукан. И куртку сними, ледяная.

Соннер стянул куртку, повесил на край саркофага, как вешают пиджак на спинку стула перед деловым обедом, и осторожно улёгся рядом с Леной. Места было в обрез, саркофаг рассчитан был, очевидно, на одного покойника, а не на двух живых идиотов, решивших совместить некрофильский романтизм с офшорным банкингом. Локоть упирался в стенку, колено съезжало, и каждое движение сопровождалось шорохом ткани по граниту, от которого хотелось извиниться перед всеми мавзолеями мира одновременно.

— Тесновато, — констатировал он.

— Зато романтично, — хихикнула Лена. — Могила для двоих. Юрка бы оценил.

Она повернулась к нему, и глаза у неё были уже не школьные, а другие — тёплые, взрослые, с выражением женщины, решившей, что ждать больше незачем.

— Что, Каруселин, — шепнула она, расстёгивая верхние пуговицы школьного платья медленно, глядя ему в глаза, — не мечтал об этом в одиннадцатом классе?

Мечтал. И в девятом, и в десятом, и в одиннадцатом, и примерно каждый вторник последующих двадцати лет. Если бы все эти мечтания материализовались, очередь из Леонидов выстроилась бы от мавзолея до Ваганьковского кладбища.

— Руки сюда, — командовала она, направляя его ладони к своей талии. — Не бойся, не укушу. Или укушу, но не больно.