Алексей Небоходов – Полётов 2 (страница 8)

— Ленинград — это междугородняя связь, — проскрипела трубка. — Обратитесь в междугороднюю справку.

— Это срочно! — почти выкрикнул Полётов, однако в трубке уже звучали короткие гудки.

Справочное бюро междугородней связи сообщило номер «Юбилейного» через час, ещё столько же ушло на ожидание соединения. Наконец, когда в трубке раздался гудок, а потом сонное женское «Юбилейный, слушаю», Леонид вдруг понял, что не представляет, что сказать.

— Алло, — повторила женщина. — Говорите.

— Это касается выступления Стрельцова, — начал Леонид. — Восьмого числа.

— Вас плохо слышно, — собеседница явно торопилась от него отвязаться. — Если насчёт билетов, то всё продано.

— Нет, я хотел предупредить… Существует угроза жизни артиста, — Полётов понимал, как нелепо это звучит.

Молчание, потом раздражённый вздох:

— Молодой человек, вы уже десятый за неделю. Все звонки регистрируются и передаются в милицию. Если это хулиганство…

— Это не хулиганство! — перебил Леонид. — Послушайте, я точно знаю…

— Откуда знаете? Кто вы такой?

Полётов осёкся.

— Послушайте, — сказал он тише. — Просто передайте Стрельцову, чтобы он отменил выступление.

— Фамилия и адрес звонящего? — в голосе женщины прорезались официальные нотки.

Леонид повесил трубку. Звонить Стрельцову домой было бесполезно — все линии наверняка прослушивались. Писать, пытаться прорваться через охрану — тоже без толку. Оставалось одно — ехать в Ленинград и перехватить певца до вечера. Но если Полётов появится в городе и попытается встретиться с музыкантом, его задержат или убьют. Последнюю попытку Леонид уже сделал — и провалил.

Восьмого октября Полётов не вышел на работу, позвонил и сказался больным. Телевизор работал с утра, переключённый на новостной канал. Леонид сидел в кресле и понимал, что где-то в Ленинграде в эти часы разыгрывается спектакль, написанный Бурцевым, — и ничего не мог с этим сделать.

Вечером программу текущих новостей прервали. На экране появилось лицо дикторши.

— Срочное сообщение из Санкт-Петербурга, — произнесла она с той особой интонацией, которая сразу давала понять: случилось непоправимое. — Сегодня вечером во Дворце спорта «Юбилейный» после выступления произошла трагедия. Известный исполнитель Андрей Стрельцов был застрелен в гримёрке. По предварительным данным, убийство произошло в результате конфликта между директором певца и охраной зала. Во время потасовки прозвучали выстрелы, от полученных ранений Андрей Стрельцов скончался на месте.

Леонид сидел, не двигаясь, а перед глазами стояли схемы из папки Бурцева, в ушах звучал ровный голос куратора, объяснявшего сценарий: Замира Акишева устроит скандал, директора втянут в ссору, охрана поднимет шум — всё точно, до мельчайших деталей.

— По словам очевидцев, — продолжала дикторша, — конфликт начался из-за очерёдности выступлений. Певица Замира Акишева потребовала права закрывать вечер вместо Стрельцова, что вызвало возмущение директора артиста. Возникшая перепалка переросла в рукопашную, в которую вмешалась охрана. По неподтверждённым данным, директор выхватил пистолет, но стрелял не он…

Дикторша сделала паузу и прочитала заключение медиков: «По данным врачей скорой помощи, смерть наступила от огнестрельного пулевого ранения грудной клетки с повреждением сердца и левого лёгкого. Пуля, прежде чем попасть в грудную клетку, прошла через кисть левой руки артиста».

Леонид схватился за голову. Каждое слово из новостей повторяло замысел Бурцева — они всё-таки сделали это. Но фраза про кисть руки не укладывалась в сценарий. Полётов прокрутил её в голове ещё раз: пуля прошла через кисть левой руки и попала в грудную клетку. При стрельбе в упор, в неразберихе, жертва не успевает поднять ладонь для защиты с такой точностью, чтобы свинец прошёл насквозь и сохранил убойную силу. Либо Стрельцов стоял лицом к стрелку и поднял руку, пытаясь закрыться, — а тогда палили не в спину, не в толчее, а в лицо, прицельно. Либо — и от этой мысли Полётова прошибло холодом — стрелков было двое. Один действовал по сценарию Бурцева, стреляя под прикрытием потасовки, а второй подстраховывал — тот, чья пуля и попала в грудь певца через поднятую ладонь.

Они подстраховались. Отправили двоих. У Стрельцова не было ни единого шанса.

На экране показывали кадры с места трагедии: оцеплённый «Юбилейный», толпа перед входом, милицейские машины с мигалками, носилки, выносимые санитарами, тело под белой простынёй с тёмными пятнами... Полётов рывком встал и выключил телевизор, в наступившей тишине стало слышно, как тикают часы на кухне.

На негнущихся ногах он добрался до холодильника, где стояла начатая бутылка «Столичной». Стакан наполнился до краёв, и Полётов выпил его одним махом, не поморщившись. Второй — так же. Третий. На четвёртом пальцы разжались, стакан упал на линолеум и покатился с глухим звоном. Леонид сполз по стенке, не чувствуя, как спина ударилась о батарею.

Полётов точно знал, что человека собираются убить, — и не сумел ничего сделать. Место, время, сценарий — всё это было ему известно, но доказательством в суде никогда не станет. Потому что никакого суда не будет — люди, заказавшие убийство Стрельцова, были выше любого закона. С этой виной Леониду теперь предстояло жить.

Глава 4. Кто виноват и что делать?

Полётов замолчал. В гостиной балканского особняка стало тихо — так бывает после долгого, мучительного разговора, когда всё уже сказано и ничего не вернёшь. Оливковые деревья за окном отбрасывали дрожащие тени на стены. Леонид сидел неподвижно, глядя на свои руки — руки, которые больше тридцати лет назад могли предупредить, могли спасти, но ничего не сделали.

Марина сидела напротив, забытый блокнот лежал нетронутым на коленях. На щеках блестели слёзы.

Снаружи на дом надвигались сумерки, горные хребты вдалеке погружались в синеву, теряли очертания. Ни Полётов, ни журналистка них не решались заговорить первыми — не потому что нечего было сказать, а потому что слов накопилось слишком много.

Больше тридцати лет назад погиб тот, кто пел правду, когда другие предпочитали отмалчиваться, — бард, отказавшийся прогибаться. Полётов видел изнутри уничтожившую его систему — механику, логику, безжалостность.

Марина провела ладонью по щекам, стирая слёзы, пальцы подрагивали, но взгляд оставался твёрдым.

— Мрази, — произнесла она, и голос срывался — не от страха, а от гнева. — Просто... мрази.

Одно слово — простое, грубое, но точное, вместившее в себя всё: хладнокровное планирование убийства в квартире на Кутузовском, циничный расчёт бывших чекистов, трусливую исполнительность неизвестного стрелка и безнаказанность тех, кто стоял за всем этим.

Леонид молча смотрел, как девушка встаёт, делает несколько нервных шагов по комнате, а потом снова садится — уже ближе к нему.

— Я докопаюсь до сути, — сказала она твёрже. — Лёня, я обещаю: если организаторы и исполнители ещё живы, они предстанут перед судом.

Лицо Полётова скривилось в горькой гримасе, он покачал головой, глядя на неё с жалостью.

— И кого ты посадишь в тюрьму?

Она вскинула подбородок, готовая спорить, но Леонид остановил её лёгким движением руки.

— Бобков умер шесть лет назад, — сказал он ровно. — Официально никогда не предлагал убить Стрельцова, не подписывал приказов, не оставлял следов. На той встрече на Кутузовском не было протокола, не велась запись — только люди, и многие из них давно в могиле.

Он потянулся к столику, взял стакан с водой и сделал глоток.

— А те, кто ещё жив, давно переписали собственные биографии, — продолжил Леонид. — Стали уважаемыми бизнесменами, политиками, общественными деятелями, научились говорить правильные слова о демократии и свободе. Кто поверит писателю с его рассказами о тайных собраниях?

— Но есть же документы, доказательства... — Марина покачала головой.

— Нет никаких документов, — перебил он. — Знаешь, что случилось с большинством архивов КГБ в девяносто первом? Что не успели вывезти — сожгли, что не сожгли — переписали.

Полётов вздохнул и откинулся в кресле. За стеклом густела темнота.

— Бобков, кстати, неплохо устроился после всего, — продолжил он с прежней горечью в голосе. — В девяносто третьем пошёл работать в группу «Мост» к Гусинскому — сначала советником, потом возглавил аналитическую службу. Безопасность, контрразведка. Официально — защищал бизнес от бандитов.

Марина слушала, чуть наклонившись вперёд, вникала — не для статьи, а для понимания.

— А вскоре после того был убит Бурцев, — добавил Леонид буднично, словно сообщал о перемене погоды.

Она вздрогнула.

— Убит? Как?

— Официально — бытовое убийство. Зарезал алкоголик в подъезде, якобы случайная ссора. Дело закрыли быстро, убийцу нашли мёртвым через неделю — отравление суррогатом, — он усмехнулся. — Как в плохом детективе — только это была не литература, а моя жизнь.

Автоматические светильники на стенах зажглись, и в их свете скулы Леонида казались желтоватыми, глазницы — провалившимися в глубокую тень.

— Бурцев был не единственным, — продолжил Полётов. — В девяносто третьем — девяносто четвёртом умерло много бывших сотрудников КГБ — инфаркты, инсульты, несчастные случаи. Аппарат избавлялся от тех, кто слишком много знал о прошлом и мог помешать будущему.

Марина подалась ближе, слёзы высохли, и в глазах появился тот жёсткий блеск, который всегда выдавал в ней журналистку, почуявшую близость важного.